— Ярославль? — Я приподнял бровь, бросив многозначительный взгляд на Шереметьева. — Любопытная идея. Благодарю за подсказку.

Засекина, находившаяся где-то за пределами обзора камеры, негромко фыркнула. Шереметьев побледнел на несколько тонов.

— Прохор Игнатьевич, никто не отрицает вашего право добиться справедливости, — неожиданно произнёс ярославский князь, и в его голосе мелькнуло нечто похожее на примирительные нотки. — Вы имеете право осуществить задуманное

— Благодарю покорно за ваше разрешение, — прервал я с нескрываемой иронией. — Что бы я без него делал.

Ярославский князь поморщился, делая вид, что не услышал:

— Однако после этого вы должны уйти из Мурома и позволить местным боярам избрать нового князя.

— Чтобы через год появился новый Терехов? — я покачал головой. — Нет. Муром останется под моим управлением.

— Это неприемлемо! — вскинулся Щербатов.

— Для вас — возможно. Для меня — единственный разумный выход.

— Это неслыханно! — взвизгнул Терехов, по его лицу катились капли пота. — Меня обвиняют без доказательств! Мою территорию захватывают! А вы все сидите и обсуждаете, как поделить моё княжество, словно меня здесь нет!

— Замолчите, — холодно произнёс Голицын, и Терехов осёкся на полуслове. Московский князь повернулся к камере, и в его глазах читалось нечто похожее на брезгливость. — Ваше положение, князь Терехов, не располагает к требованиям.

Для собравшихся Терехов уже являлся политическим трупом. Его мнение никого не интересовало. Тот это прекрасно понял и, не прощаясь, отключился.

— Может быть, Бастионы могли бы вмешаться, — предложила Одоевская из Брянска, дальняя родственница одного из членов руководящего совета Гильдии Целителей, сидящего у меня в тюрьме, — и урезонить ретивого князя Платонова?

Голицын покачал головой:

— Соглашение о невмешательстве существует не для красоты. Бастион, который введёт войска в конфликт между княжествами, столкнётся с объединённым ответом всех остальных. Это фундамент нашего мира — и никто из нас не рискнёт его разрушить.

Михаил Посадник из Великого Новгорода подтвердил:

— Мы можем предоставить кредиты, оружие, наёмников. Прямое военное вмешательство исключено.

Мамлеев из Казани, с которым я беседовал в Москве, аккуратно поддержал оппозицию:

— Князь Платонов, возможно, вам стоит прислушаться к мнению большинства. Содружество не одобряет подобных силовых методов.

Я отметил его манёвр. На балу у Голицына князь Мамлеев расточал комплименты и намекал на возможное сотрудничество. Теперь же присоединился к хору критиков. Типичная тактика флюгера, поворачивающегося туда, куда дует ветер.

Дебаты накалялись. Требования ультиматумов, угрозы «последствий», намёки на санкции и эмбарго сыпались со всех сторон. Я отвечал коротко и жёстко, не позволяя себя запугать.

В какой-то момент князь Вяземский из Арзамаса, молчавший до сих пор, поднял руку:

— Позвольте заметить, коллеги. Князь Платонов уничтожил сеть лабораторий, где проводились бесчеловечные эксперименты. Освободил сотни похищенных людей. Наказал преступника, которого наше «цивилизованное правосудие» годами не могло тронуть. Может быть, прежде чем осуждать его методы, стоит спросить себя: почему мы сами не сделали этого раньше?

Бабичев из Черноречья поддержал:

— Соглашусь с коллегой. Действия князя Платонова жёсткие, но резонные. Терехов сам вырыл себе могилу.

Потёмкин, который отлично держал удар несмотря на мои обвинения, поднял руку:

— Предлагаю голосование. Пусть совет выразит официальную позицию — одобрение или порицание действий князя Платонова. Мнение большинства должно быть зафиксировано.

Расчёт понятен: заставить каждого князя публично определиться. Те, кто промолчал бы, вынуждены будут встать на чью-то сторону. А в политике нет ничего опаснее, чем загнать колеблющихся в угол.

Голицын возразил:

— Думаю, всем нам не повредит перерыв, поскольку было сказано немало резких слов. Давайте созвонимся повторно через полчаса. Полагаю, многим из присутствующих есть о чём подумать.

Экраны мигнули, переходя в режим ожидания. Не успел я откинуться на спинку походного стула, как зазвонил магофон.

— Прохор, — произнёс московский князь, и голос его звучал спокойно, почти буднично, только лёгкая напряжённость в паузах выдавала истинное состояние собеседника. — То, что там происходит, полнейший фарс.

— Мягко сказано, — я улыбнулся.

— Ты вернул мне сына. — Князь потёр переносицу. — Когда его похитили, я… Не важно. Я твой должник, Прохор. Это не пустые слова.

Голицын смотрел куда-то мимо камеры, собираясь с мыслями.

— Именно поэтому я звоню лично, а не через посредников. Ты заслуживаешь честности, — он наконец встретился со мной взглядом. — Я не могу поддержать присоединение Мурома. Публично — не могу.

— Вот как…

— Если Москва встанет за тебя открыто, Шереметьев и его свора получат именно то, чего добиваются. — Дмитрий Валерьянович подался вперёд. — Они уже шепчутся о «сговоре Бастионов». О том, что крупные игроки решили поделить княжества между собой, начав с Мурома. Моя поддержка превратит тебя из человека, наказавшего преступника, в марионетку московских амбиций.

Я обдумал его слова. В них был резон — политика Содружества строилась на страхе перед Бастионами не меньше, чем на страхе перед Бездушными.

— Ты хочешь сказать, что твоя помощь мне навредит.

— Я хочу сказать, что некоторые виды помощи хуже открытого вреда. — Голицын откинулся в кресле. — Лучшее, что я могу сделать — это нейтралитет. Демонстративный, публичный нейтралитет. И я постараюсь убедить других последовать тем же курсом. Без осуждения, без поддержки. Пусть решают сами.

— А если они всё же решат выступить против меня?

Московский князь позволил себе тень улыбки:

— Тогда им придётся объяснять, почему они осуждают человека, который спас наследника московского престола, а в твоём войске совершенно случайно прибавится наёмников, которые поймут, что им крайне выгодно воевать на твоей стороне. Моё молчание — это тоже послание, Прохор. Достаточно громкое для тех, кто умеет слушать.

Я кивнул. Голицын играл свою партию — осторожно, расчётливо, как и подобает правителю Бастиона.

— Благодарю за честность.

— Береги себя. — собеседник помедлил. — Ты нажил себе серьёзных врагов.

Связь оборвалась. Я смотрел на погасший экран, размышляя над услышанным. Разочарования не было — я давно привык полагаться в первую очередь на собственные силы. Голицын прав: не всякая поддержка полезна. Политика Содружества строилась на системе сдержек и противовесов, и грубое вмешательство Бастиона способно навредить больше, чем помочь.

Магофон зазвонил снова — Оболенский.

Князь Сергиева Посада выглядел усталым, как человек, которому предстоит неприятный разговор.

— Прохор, — он потёр переносицу, — я долго думал, как начать этот разговор. Решил — к чёрту дипломатию.

— Ценю прямоту.

— Ты мне нравишься. — Оболенский усмехнулся. — Звучит странно, но это правда. Когда Веретинский устроил ту диверсию на стенах, и Бездушные хлынули в город… Ты мог отступить. Мог сказать «не моя война». Вместо этого твои люди дрались плечом к плечу с моими.

Я молчал. Комплименты от политиков обычно предшествуют удару.

— И вот теперь я должен тебе сказать не то, что ты хочешь услышать. — Оболенский откинулся в кресле. — Терехов — мразь. Я не спорю. Эксперименты, похищения, убийства — он заслужил всё, что ты с ним делаешь. Заслужил и больше.

— Но?

— Но ты не просто наказываешь преступника. Ты ломаешь систему, — князь подался вперёд. — Долгое время мы жили по определённым правилам. Паршивым, несправедливым, позволявшим таким, как Терехов, процветать — но предсказуемым. Каждый знал границы. Знал, что сосед не переступит черту, потому что боится ответа.

— Правила, которые защищают преступников, не стоят бумаги, на которой написаны.