Мария смеётся, её глаза сияют, и сердце моё разрывается от любви к ней. Она доверяет мне и не подозревает ничего. Она слишком добрая и доверчивая, видит в людях только хорошее, она не способна увидеть в этих жестах яд.

А я сижу и думаю: сколько ещё смогу молчать? Сколько ещё выдержу этот фарс, прежде чем всё рухнет?

Мария поднимается из-за стола, чтобы заглянуть к Кристине. Я смотрю ей вслед и только тогда решаюсь. Сажусь ровнее, смотрю на Риту в упор.

– Уже поздно, – говорю ровно, без лишних интонаций. – Тебе пора домой.

Рита улыбается – мягко, будто мои слова её даже радуют. Но не отвечает сразу.

В этот момент возвращается Мария. В руках у неё мягкое одеяло, она кидает его на спинку стула и с теплом смотрит на Риту:

– Кирилл прав. Уже темно, сама знаешь, сентябрьские вечера не самые приятные. Он тебя отвезёт, правда?

Я киваю. Внутри меня всё сжимается: необходимость сидеть с Ритой в одной машине – словно испытание. Но в этом есть и возможность. Наконец я скажу ей всё, без свидетелей. Рита перешла все границы.

– Не стоит… – тихо возражает Рита, играя скромность. – Я прекрасно доберусь сама.

Мария машет рукой, её улыбка светла и решительна:

– Даже не обсуждается. Кирилл отвезёт. Мне так будет спокойнее. Ты даже не представляешь как ты сегодня мне помогла.

И я вижу, как Рита чуть склоняет голову, её губы тронула едва заметная улыбка – победная, тихая. Будто она получила то, чего хотела.

Я же чувствую, как внутри бурлит ярость. Но на лице держу спокойствие: для Марии всё должно выглядеть естественно.

– Собирайся, – говорю я, поднимаясь. – Я отвезу тебя.

Рита неспешно поднимается, поправляет волосы, словно собирается не в дорогу, а на свидание. Мария помогает ей надеть пальто, обнимает, благодарит за день. И в этот момент я понимаю: моя жена видит в ней спасение. А я – угрозу.

И именно поэтому я обязан довезти её сам. Чтобы всё расставить по местам и избавиться раз и навсегда от прошлого.

Я сдерживаю себя из последних сил. Внутри – голая ярость, такое животное желание разорвать её на части, уничтожить, чтобы ни тень этой женщины больше не приблизилась к тому, что для меня священно: к Марии, к нашей Кристине, к дому. Ведь она пробралась в наш дом, коснулась моей дочери – одним прикосновением осквернила то, что я должен оберегать. Каждый мускул требует рывка, руками хочется схватить её за горло и перестать слышать её голос. Но я не могу. Я сдерживаю кулаки, сдерживаю крик, сдерживаю себя – и это почти невыносимо.

Мы выезжаем со двора. Я держу руль так, что костяшки пальцев побелели. Рита сидит спокойно, как будто это обычная поездка. Улыбка на губах – лёгкая, самодовольная. Её присутствие внутри машины пахнет угрозой.

– Ты сошла с ума, – выдавливаю я наконец, глотая ком в горле. – В наш дом? К моей жене? К моей дочери?

Она поворачивает голову, играет ресницами, и в её голосе – шёпот, будто я должен наслаждаться этой пыткой:

– Кирилл, не будь таким злы́м. Я просто хочу быть рядом. Помогать. Видеть тебя.

Сердце рвётся от ненависти и страха одновременно. Помогать. Как она смеет говорить о помощи после всего, что сделала? Я чувствую, что внутри меня что-то разгорается, но показывать это – значит дать ей победить.

– Помогать? – срываюсь я. – Ты угроза. Ты – ошибка, которую я закопал в прошлом.

Она тихо смеётся – смех, который режет. Её рука тянется к моему предплечью, касается легко, будто проверяет, горячий ли я. Я отдергиваюсь, как от огня.

– Ошибка? – повторяет она, и в этом слове столько наслаждения, что меня почти выворачивает. – Ты так говоришь, но вижу, как ты смотришь. Злость – тоже признак чувств. Ты знаешь, что я тебе нужна.

– Слушай внимательно, – произношу я тихо, но каждый слог – как молот. – Ни одного звонка к нам. Ни одного сообщения. Ни единого появления у дома. Поняла? Если я хоть раз услышу, что ты приближалась к ним – я не отвечаю за себя.

Она улыбается, и эта улыбка – откровенно счастливая. Затем наклоняет голову, глазами проводит по моему лицу, и в её голосе слышится не страх, а хищное удовлетворение:

– Я вижу твой огонь, Кирилл. Вижу, как он горит внутри – вижу, как ты хочешь меня.

Я сжимаю руль сильнее, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. В салоне повисло напряжение.

Я вдыхаю медленно, как будто кто-то дал мне мину времени – несколько спокойных секунд, чтобы не взорваться. Рука всё так же белеет на руле, но голос стараюсь сделать ровным, почти тихим, чтобы каждое слово дошло до неё без крика и без драмы:

– Слушай, я не хочу скандалов. Я люблю Марию. По-настоящему. У нас ребёнок, дом, жизнь. То, что было между нами – ошибка. Больно тебе это слышать? Понимаю. Но это правда. Я не могу позволю тебе разрушить всё, к чему я пришёл и что для меня важно.

Я смотрю в зеркало – Рита наклоняет голову, как будто вслушивается, но в её глазах – не сомнение, а лёгкая насмешка. И вдруг, не выдержав паузы, она хихикает, сначала тихо, а потом смех набирает силу, становится звонким и злым одновременно.

– Любишь Марию? – перебивает она, и в её словах слышится презрение. – Да не смеши меня. Кому ты врёшь, Кирилл? Себе? Ей? Мне? –Она опирается на мое сиденье, , и в её лице – счастье хищника, который поймал добычу и может теперь позволить себе издеваться. – Ты не можешь любить её. Ты не можешь любить «серую мышь», – говорит она медленно, словно диктует приговор. – Ты любишь огонь, страсть, запретное. Ты – не про уют и кашу по утрам. Ты – про меня. Ты просто боишься признаться, что мир без меня – пустота.

Каждое её слово – удар. Я чувствую, как внутри снова поднимается буря: всплывают ночи, когда я слабел, её слова в отеле, её прикосновения. Но я держусь. Голос мой тих и холоден:

– Это твоя фантазия. Ты выдумываешь, чтобы не видеть правду. Я – не тот, кем ты хочешь меня видеть. Я муж, отец. Я люблю Марию за то, что она – Мария: за терпение, за добро, за то, как она носит нашу дочь и как она выглядит, улыбаясь мне в полумраке кухни. Это не скучно. Это – жизнь.

Она откидывается назад и хлопает, как будто аплодирует:

– Какая трогательная проповедь, – говорит с насмешкой. – Ты сам себя обманываешь, милый. Ты говоришь эти красивые слова, а в твоих глазах горит огонь, который принадлежит мне. Признайся себе: ты хочешь меня. И ты будешь приходить. Ты будешь возвращаться. Только я могу дать, то что ты хочешь! Эта мышь никогда не сможет дать тебе и грамма удовольствия что ты испытывал со мной. Не обманывай себя, – чувствую, как в висках бьёт кровь. Хочется кричать, бить по пластмассовой панели приборов, вырвать у неё это презрение, но вместо этого я лишь сильней нажимаю на газ. – Знаешь, Мария такая… скучная. Серая мышь. Её улыбка ничего не значит, её жизнь пустая. А ты любишь её? – Она резко наклоняется к моему уху, словно хочет, чтобы я услышал каждое слово, – Ты никогда не сможешь любить кого-то, кроме меня. Ты просто не можешь.

Внутри меня что-то лопается. Всё, что я сдерживал, кипит и хочет вырваться наружу. Резко выворачиваю руль, сворачиваю в узкий переулок, давлю на тормоза. Машина дергается вперед и останавливается, так резко что Рита бьется головой о приборную панель. Я тут же хватаю ее за горло и припечатываю к сиденью.

– Не смей приближаться к моей семье! Никогда! – ярость затмевает все вокруг, мои пальцы сжимаются на ее шее.

Но Рита не испытывает страха, ее лицо краснеет, она поднимает руку и гладит по щеке.

– Вот так, – шепчет она. – Дай волю себе. Возьми меня, – шепчет она и эти слова словно холодный душ отрезвляют меня. Она получила то что хотела. Убираю руку с ее шеи и тянусь к ручке двери, в это время Рита начинает гладить меня, целует в шею. Глухой щелчок замка, распахиваю дверь и с силой толкаю Риту.

Рита падает на тротуар, ее скромная куртка соскальзывает, и на секунду нарушается её самодовольная маска, во взгляде появляется растерянность.

– Убирайся! – рвётся из меня, голос резкий, глухой. – И никогда больше не появляйся у нас дома!