В камере я чувствую каждое своё действие – каждую ложь, каждую попытку спрятаться за жалкие оправдания. Стыд прожигает меня изнутри. Я понимаю: моя слабость не была случайной. Это не момент, не ошибка. Это я. Я боялся быть честным, даже с собой.

Боялся потерять видимость счастья, иллюзию, в которой было удобно. Я выбирал тишину вместо правды.

И это – мой настоящий приговор.

Полиция разберётся, суд вынесет вердикт. Я приму всё, что заслужил. Но в глубине души знаю: никакое наказание не вернёт того, что я разрушил. Никакой срок не искупит того, что я сделал с её доверием, с нашей жизнью. Прощения Марии я, возможно, не заслужу никогда. Но если бы я мог, я бы отдал всё, лишь бы стереть из её памяти эти дни и сделать правильный выбор в трудную минуту, а не искать утешения в чужих объятиях

Я хочу, чтобы она знала одно – я вижу свою вину. Полностью. До последнего дыхания.

И мне страшно от того, что молчание, всего одно молчание, оказалось сильнее любви.

Я обещаю себе не оправдываться. Не умолять, не просить. Если будет шанс хоть издалека помочь им – я сделаю всё, что смогу.

В отражении стекла я вижу лицо – усталое, постаревшее, пустое. И вспоминаю её слова: «Уходи». Теперь они звучат как приговор и как благословение одновременно.

Уйти – чтобы спасти то, что ещё можно спасти.

Я опускаю голову на стол. Холод металла наручников давит на запястья, будто напоминание – расплата уже началась. Не знаю, сколько проходит времени.

Но внутри что-то ломается – и, может быть, уже никогда не выставится.

Зал суда. Я сижу на скамье, руки сложены на коленях, и слушаю, как прокурор говорит обо мне, будто я где-то рядом, но не здесь. Слова проходят мимо, как сквозняк. Я знаю, что они справедливы.

Рита жива. Она в больнице. Врачи говорят – шок, сильная кровопотеря, но жива.

Психиатры подтвердили: диагноз – тяжёлое расстройство, маниакально-депрессивная психоза, навязчивые идеи. Её настоящее имя – Анжела Кремлёва. То самое, которое я однажды нашёл в интернете.

Судьи переглядываются. Адвокат шепчет мне, что это смягчающее обстоятельство. Что я защищал семью. Что действовал в состоянии аффекта. Что у Риты – подтверждённая патология.

Я киваю. Не потому, что хочу оправдаться. Просто устал.

Когда зачитывают приговор, я почти не слышу слов – только одно: два года условно. Я не знаю, радоваться этому или стыдиться ещё сильнее.

Мария пришла лишь раз. Не в день приговора – раньше. Сидела напротив, руки на коленях, глаза опущены. Волосы собраны, как всегда, аккуратно. Я ждал упрёков, слёз, крика – но она просто молчала.

– Ты как? – спросила тихо.

– Живу, – ответил я. – А ты?

– Тоже.

Мы долго сидели в тишине. Мне хотелось упасть на колени, попросить, чтобы она простила меня, но я не заслуживаю этого.

– Я подала на развод, – сказала она спокойно. – Так будет правильно.

Я кивнул. Мне нечего было сказать.

– Я хочу, чтобы у тебя осталась квартира, – произнёс я. – Машина, всё. Мне не нужно ничего.

Она вздохнула.

– Нет.

– Почему?

– Потому что честно – это поровну. Мы делим жизнь, не трофеи. Ты остаешься с тем, что твое.

Она встала, глядя прямо, и добавила:

– Я не ненавижу тебя, Кирилл. Просто больше не могу тебя любить. Надеюсь, ты уйдешь навсегда и больше не появишься в моей жизни, и жизни Кристины.

И ушла.

После суда – пустота. Работа исчезла быстро.

Меня вызвали в кабинет директора, сказали, что «репутация компании важнее личных обстоятельств». Он не смотрел в глаза, только листал бумаги. Я кивнул. Подписал заявление. Вышел.

Друзья не звонили. Телефон стал немым предметом. Алкоголь, сигареты, тишина.

Мир сжался до размеров комнаты.

Ночами просыпаюсь от снов. Слышу, как плачет Кристина, вижу Машу, её глаза – усталые, полные жизни без меня. Иногда кажется, что я всё ещё там, в той квартире, в запахе крови и холода. Я просыпаюсь, и первое, что делаю – проверяю руки. Чистые. Но мне всё равно кажется, что на них следы.

Теперь я живу в съёмной квартире. Работы урывками. Денег почти нет, но мне всё равно. Я не ищу оправданий, не жду понимания.

Иду по аллее, и вдруг слышу смех – светлый, мягкий, такой родной звук, что сердце вздрагивает раньше головы. Она смеётся. Мария. Рядом – Кристина, уже стоит на ножках, бегает, держит маму за руку. Сейчас ей уже четыре.

Я замираю, будто кто-то выключил мир вокруг. Мария замечает меня, улыбается – сначала приветливо, а потом взгляд меняет тон. Она гладит живот – округлость под курткой видна. Беременная. Счастливая.

Я делаю шаг вперёд, намерен поздороваться, вымолвить что-то глупое, что-нибудь, что хоть на секунду вернёт нас в прошлое. Но вижу, как её лицо меняется: улыбка затягивается, глаза настораживаются. Она отпускает улыбку, берёт Кристину за руку крепче и делает шаг в сторону, прочь от меня. Не презрение – не столько – скорее осторожность, инстинкт самосохранения.

В груди взрывается не только боль – взрывается сознание: могла быть другая жизнь. Могли быть утро и смех, и вторые, третьи дети. Но этого нет. Это отнято. И отняла не судьба, не рок – отняла она. Анжела. Рита. Всё возвращается в одно слово: она забрала у меня всё.

Я стою и смотрю им вслед. Вижу, как Мария бережно поправляет шарф дочери, как пальцы у неё дрожат, она торопится поскорей сбежать от меня.

Внутри появляется мысль – жгучая, ясная до фанатизма: я должен закончить то, что начал. Я больше не позволю ей причинить кому-то ту же боль что и мне. Не позволю больше разрушать мир! Я найду ее и уничтожу! Теперь мне не чего бояться! Я потерял все!