– Никогда, – отрезаю я.

Она улыбается сквозь слёзы, её рука тянется к моей щеке, и голос становится мягким, почти ласковым:

– Мы всё равно будем вместе. Я не отпущу тебя. Я знаю, что ты любишь меня.

Я отталкиваю её руку, хватаю пиджак, ключи и выхожу. Дверь с глухим щелчком закрывается за моей спиной.

В коридоре я останавливаюсь. Лбом касаюсь холодной стены, и я закрываю глаза. В висках стучит кровь.

Вина обрушивается, как камень. Я предал Марию. Женщину, которая трижды теряла ребёнка и всё равно продолжала жить, верить, надеяться. Которая каждый раз улыбалась мне сквозь боль и говорила: «Мы справимся». А я в это время…

Стыд разрывает изнутри. Я ненавижу себя. Но клянусь – всё закончилось.

Рита осталась за дверью.

А дома – Мария. Жена. Наша любовь. Жизнь.

Я сделаю всё, чтобы больше никогда не оступиться.

Возвращаюсь домой, закрываю за собой дверь в квартиру, но шаги по коридору звучат слишком громко в тишине. В груди комок, горечь, чувство вины, которое не отпускает ни на секунду. Дом пахнет детским кремом, молоком и чуть влажной тканью, которую Мария, наверное, успела постирать между криками нашей малышки. Я ощущаю этот запах так остро, будто каждый вдох – напоминание о том, что я предал самого близкого человека на свете.

Мария сидит на диване, плечи опущены, волосы в неряшливый пучок, лицо бледное, глаза затуманены усталостью. Неделя с плачущей малышкой, недосып, восстановление после родов – весь дом на ней, и я понимаю как я был слаб, когда мог бы быть рядом по–настоящему.

– Кирюша… – тихо шепчет она, едва слышно. – Я так устала… Я думала, что я справлюсь… – жена почти плачет, она прячет слезы глубоко внутри себя. – Кристина не даёт ни минуты покоя.

Я чувствую, как сердце сжимается. Перед глазами всплывает чужой номер, Рита рядом, её слова о «мы всё равно будем вместе». Я проклинаю себя. Как я мог? Вся эта неделя Мария держала дом, ребёнка, семью на своих плечах, а я… я позволял себе слабость. Беременность, три выкидыша, запрет врача – оправдания кажутся жалкими, если сравнивать с её усталыми руками и лицом.

– Прости… – сажусь рядом, но не могу обнять, мне кажется я все еще ощущаю следы Риты на своем теле. – Я постараюсь, приходить раньше с работы. Обещаю, я помогу тебе, – Маша никогда не обвиняет меня из–за задержек на работе, не просит о помощи. Если бы она только знала правду… Нет! Никогда! Все конченное! – Что там с няней? – Маша отрицательно качает головой. – Ладно, не беда, я теперь рядом.

Она пытается улыбнуться. Слабая улыбка, усталость прорезает её лицо острыми линиями, но она верит, что всё в порядке, что я дома. И в этот момент я понимаю, что лгать ей – всё равно что резать себя ножом.

Я прошу несколько минут, чтобы прийти в себя, и Мария кивает и я закрываюсь в ванной, включаю горячую воду на максимум, встаю под струи. Она обжигает тело, смывает пот, запахи, но не может смыть мысли о Рите, о каждом её прикосновении, словах, обещаниях.

Я проклинаю себя: «Как ты мог? Как предал её доверие, свою жену, мать своего ребёнка?» Горячая вода стекает по плечам, но внутренний камень в груди остаётся. Я думаю о том, как оправдал себя: «Это было необходимо. Беременность. Работа. Стрессы. Недосып. Я – мужчина. Это был способ выжить. Я бы сорвался и…». Но эти оправдания обжигают, потому что я знаю, что слабость – слабостью не оправдывается, и я был предателем.

В голове мелькают сцены: Рита, её глаза, её голос, обещания «мы будем вместе». Мгновения, когда я ощущал острые эмоции, будто это спасало меня от страха потерять ребёнка и Марию. И стыд, который разрывает изнутри, становится почти осязаемым.

– Больше никогда, – шепчу себе. – Это конец.

Струи горячей воды бьют по плечам, смывая остатки страха и греха. Я проклинаю себя вслух, позволяю себе рыдать, молча и без жалости. Но постепенно приходит облегчение. Всё закончилось. Теперь я могу быть мужем, отцом, защитником. Больше нет Риты, больше нет чужого вмешательства.

Выходя из душа, я смотрю в зеркало: усталое лицо, но глаза полны решимости. Я шепчу: «Больше никогда», и понимаю – это клятва не только для Марии, но и самому себе.

Коридор дома встречает меня тёплым светом. Мария сидит с ребёнком, тихо поёт. Я осторожно подхожу, обнимаю её сзади. Она хрупкая, усталая, но доверчивая, её руки мягко обнимают малыша. Внутри поднимается радость – наша семья цела, есть только мы.

– Всё закончилось, – шепчу я, прижимая её руку. – Только мы.

Она смотрит на меня усталыми, но любящими глазами. Малышка прижата к груди, дом тихий.

Я крепко обнимаю Марии плечи, улыбаюсь ребёнку, и впервые за долгое время ощущаю, что мы снова счастливы. Внутри – решимость: защищать этот дом, семью, любовь. И никакая Рита уже не в силах разрушить то, что мы строим вместе. Мария и Кристина – это все что меня волнует. Я люблю их больше собственной жизни!

Но все оказалось не таким радостным как я думал, Рита не дает покоя, она звонит, пишет сообщения. Я словно не верит в то что мы расстались. Ее сообщения сводят меня с ума, то она пишет о нашей любви, то угрожает. Но я знаю, что скоро настанет стадия принятия и она забудет меня. Такие женщины как Рита никогда не бывают одни. А эти сообщения, словно плата что я должен вынести, за свою слабость. Буд–то чувства вины мне не достаточно.

Три дня спокойствия… и я почти поверил, что всё позади. Дом, Мария, Кристина — наша жизнь снова наладилась. Каждый вечер, каждое лёгкое движение Марии напоминали: это моя семья, это моё счастье, и я должен его защищать. Я возвращался домой с радостью, помогал с малышкой, убирал, кормил, гладил Марии волосы — и в голове звучало одно: «Всё позади».

Осматриваюсь по сторонам и тут… Она… Рита…

Рита. На тротуаре впереди. Красное платье облегает каждую линию её тела, глубокое декольте, чёрная шубка на плечах. На мгновение ступор парализует ноги. «Нет, это невозможно», — шепчу сам себе. Сердце сжимается. Отрицание: «Это кто-то похожий». Но она идёт уверенно, улыбается, и я понимаю — это она. Всё прежнее, что я считал завершённым, снова оживает.

Внутри буря. Вспоминается ночь с ней, её слова: «Мы всё равно будем вместе». Воспоминания режут душу: страх, вина, стыд за слабость, за то, что предавал Марию. И ярость. Я злюсь на себя за то, что позволял этому случиться, и злюсь на неё, на её наглость, уверенность и непонимание конца.

Я делаю шаг вперёд, пытаюсь убедить себя, что могу пройти мимо. Но сердце бьётся, пульс скачет, кулаки сжимаются. Убегать? Нет. Я не могу. Один неверный шаг — и всё разрушится. Семья, Мария, Кристина — это дороже любой страсти, любого прошлого.

— Рита, — говорю ровно, голос дрожит, но сталь слышна в каждом слове. — Стой.

Она улыбается так, будто мы всё ещё в игре. Её глаза – холодный блеск, будто ей по–прежнему всё можно. Это накаляет во мне то, чего я давно не чувствовал: ярость, краем которой лютует страх.

– Кирилл… – её голос тянет, мягок. – Я думала, ты позвонишь…

– Не начинай, – прерываю, и слова выходят жёстко. – Не делай вид, что не понимаешь.

Она чуть наклоняет голову, как поражённая, а потом, словно со смехом, отвечает:

– Что понимать? Мы были вместе. Ты сам говорил, что…

Я не даю ей договорить. Вся эта её самоуверенность, привычка владеть вниманием – и окончательно не понять конца – действует мне на нервы, как наждак.

– Мы закончили, – говорю коротко. – Слово «были» – в прошедшем времени. Поняла? Прошедшее.

Её лицо медленно меняется: оттенок раздражения, затем попытка перейти в кокетство. Я вижу, как в её глазах рождается идея, что можно вернуть.

— Ты… — начинает она тихо, но я перехватываю, не давая закончить.

— Хватит! — голос срывается с железной сталью. — Не делай вид, что не понимаешь, Рита. Всё кончено. Прошло. Больше никаких «мы», «вдвоём», «ты и я». Всё!

Внутри меня буря: гнев, страх, стыд, воспоминания о прошлой слабости. Я вспоминаю каждый момент, когда позволял себе поддаться её влиянию, каждую ночь, когда совесть грызла меня изнутри. И я чувствую, как это почти ломает меня снова — если бы я сорвался, если бы дала себе слабину…