Пакет с хлебом и памперсами жмётся в руке, когда я влетаю в подъезд. Лифт приезжает быстро, но движение стрелки вверх – мучительно медленное. Каждая секунда превращается в пытку. Панель с цифрами дрожит перед глазами. Стены сжимаются и давят на меня. Становится душно. Пальцы липнут к пакету, к ключам. Пот катится по спине, сердце гулко долбит в висках. Шестой… седьмой… восьмой этаж.

Лифт останавливается. Звук двери кажется оглушительным.

Подхожу к двери квартиры. Смотрю на неё несколько секунд, не в силах вдохнуть. Вслушиваюсь в тишину. Вставляю ключ в замок. Металл звенит в замке, будто всё внутри меня щёлкнуло вместе с ним.

Щелчок. Тихий, но смертельно громкий для меня лично. Я не знаю что происходит за этой дверью, не знаю чего ждать и как вести себя.

Я толкаю дверь. Она поддаётся слишком легко – будто меня здесь ждали.

В квартире тихо. Неестественно тихо. Ни звука телевизора, ни шагов, ни дыхания. Гробовая тишина. Только слабый запах еды – тёплый, домашний, но от него почему-то холодеет внутри.

Я делаю шаг внутрь. Коридор тот же, но воздух другой – плотный, как перед грозой.

Оглядываюсь: всё на своих местах, только обувь у двери стоит иначе, чем обычно.

Сердце колотится, пальцы сжимают пакет.

– Кирилл! – раздаётся женский голос, звонкий, радостный.

Я едва не роняю пакет. Из кухни выбегает Рита. Волосы собраны в неряшливый пучок, выбившиеся пряди липнут к щеке.

На ней – платье Марии. То самое, голубое, которое она надевала на выписку из роддома.

Рита улыбается широко, по-домашнему, как будто всё совершенно нормально.

– Ты пришёл! – она, не давая мне слова сказать, подбегает и целует меня в щёку.

От её прикосновения по коже пробегает холодок. – Молодец, не забыл, – она берёт у меня из рук пакет, вытаскивает хлеб и памперсы, рассматривает, как будто оценивает мою «заботу».

Я стою, не двигаясь. Всё вокруг кажется сюрреалистичным: свет из кухни, запах тушёного мяса, Рита в платье моей жены. Мозг цепляется за каждую мелочь, лишь бы не задать главный вопрос. Где Мария? Где Кристина?

Я молчу, понимаю: если она окончательно поехала, любое слово может стать спусковым крючком.

Пока она спокойна – это хорошо. Пусть так и будет.

– Ты, конечно, опять перепутал размер, – говорит она мягко, хлопая глазами, как ребёнок, которого застали за шалостью. – Но ничего страшного. Потом вместе пойдём гулять с Кристиной и купим нужный. Правда?

Она говорит это с такой уверенной нежностью, будто верит в каждое слово. Как будто она и есть Мария.

Сглатываю, чувствуя, как спина покрывается потом. Она действительно верит, что она моя жена или так хорошо притворяется? Рита полностью стала Марией – даже голос, даже манеры изменились.

– А теперь иди мой руки, – говорит она, и в голосе уже нет просьбы, только твёрдая, ласковая команда. – И разденься. Я приготовила обед для своего любимого мужа.

Она уходит на кухню, её босые ноги мелькают по полу. Я стою в коридоре, глядя на закрытую дверь кухни, не в силах пошевелиться. Где-то в глубине квартиры что-то скрипит. Тихо. Едва слышно.

В этом доме больше нет реальности. Есть только Рита. И её безумие, в которое я теперь вошёл сам. Я сам привел ее в этот дом и только я должен ее выгнать.

С усилием стаскиваю куртку, стараясь не смотреть в сторону кухни. Тело тяжелое, словно налилось свинцом. Рита что-то напевает вполголоса, звенит посудой – звук ножа о тарелку, тихий смех. Я двигаюсь почти неслышно, шаг за шагом, мимо коридора – к комнатам.

Сначала – детская. Я осторожно приоткрываю дверь. Кроватка аккуратно застелена, игрушки выстроены в ряд. Но Кристины нет. Ни следа. Тишина, такая что звенит в ушах.

Сердце колотится сильнее, дыхание сбивается. Я оглядываюсь через плечо – Рита всё ещё на кухне, слышу её голос.

– Кирилл, ты скоро?

– Сейчас, – выдавливаю я, стараясь чтобы голос не дрожал. – Только переоденусь.

Двигаюсь дальше. Спальня. Наша спальня с Марией. Дверь приоткрыта, и первое, что бросается в глаза – беспорядок. На полу одежда, простыня свисает с кровати, шторы наполовину сорваны. Я делаю шаг внутрь, и сердце будто сжимает в кулак: на ковре валяются осколки вазы – той самой, которую нам подарили на свадьбу. Я поднимаю взгляд – и замираю. На стене висит свадебная фотография, как всегда, но теперь она друга. Теперь вместо Маши…вклеено лицо Риты. Неаккуратно, бумага перекошена, клей потёк, но глаза Риты на снимке будто живые – смотрят прямо на меня.

Меня бросает в дрожь. Она окончательно поехала. Мозг отказывается принять, но тело уже знает: это не просто игра, не шутка – это её мир, в котором она стала Марией, а Маша… Маша где-то здесь. Или уже нет.

Я сжимаю кулаки, заставляю себя не паниковать. Если я хочу их найти – нужно играть по её правилам. Она хочет быть моей женой? Хорошо. Я дам ей то, что она хочет услышать, пока не пойму, что делать дальше.

Я выхожу из спальни, осторожно выхожу и закрываю за собой дверь. Мимоходом заглядываю в ванную, включаю воду, мою руки, как будто всё в порядке. Холодная вода обжигает кожу, но помогает собраться. В отражении в зеркале – я, бледный, с глазами, в которых только страх.

Глубоко вдохнув, вытираю руки и направляюсь на кухню. Из-за двери доносится её голос – певучий, ласковый, будто из старого сна:

– Ну что ты там застрял, Кирилл? Остыло уже.

Я иду к ней, ощущая, как каждая клетка тела кричит: беги, но я лишь улыбаюсь.

Ведь если я хочу спасти Машу и Кристину – мне придётся играть роль мужа,

в доме, где царит безумие.

Открываю дверь и вижу Марию, все тело подаётся вперед, к ней, но я останавливаю себе, посмотрев на Риту, она стоит с ножом в руках с улыбкой смотря на меня. Я киваю, делая вид, что всё под контролем, хотя внутри всё дрожит. Мария пытается кричать, но ее крик глушит кляп во рту. Дергаться, но она не может освободится от ремней которыми привязана к креслу. Мне больно смотреть на нее, я хочу мысленно передать ей, что все будет хорошо, правда я сам до конца в этом не уверен.

Сажусь на стол, пытаюсь сделать вид, что меня ни чего не удивляет, словно все так как должно быть. Рита ставит передо мной тарелку с супом – запах приторно тёплый, домашний, но от него мутит. Она садится напротив, подпирает подбородок ладонями и смотрит на меня с такой любовью, будто это наш обычный день и мы с ней счастливая семья.

Я замечаю краем глаза – Кристина. Моя малышка спит в своей люльке на полу, прямо у стены, укутанная в одеяльце. Я долго пытаюсь понять дышит ли она вообще, а затем замечаю как ее ручка тихонько сжимается в кулачок и выдыхаю с облегчение. Живая. Целая. Меня будто током пробивает от облегчения, но я стараюсь не выдать ничего на лице.

Маша видит, что я заметил дочь, и по её щекам текут новые слёзы – тихо, без звука, просто капли, падающие на колени.

Я сижу за столом, чувствую, как ложка дрожит в руке. Суп остывает, но я делаю вид, что ем – просто двигаю ложку, не решаясь поднести к губам. В голове – крики, тревога, схемы, варианты. Как вытащить их? Как вывести Машу? Если я побегу – она успеет что-то сделать. Если попытаюсь силой – рискну обеими. Я должен быть осторожен.

– Ты не ешь, – говорит Рита, склоняя голову набок. – Я старалась. Это твой любимый борщ, как ты любишь. Она улыбается, и я вижу, как уголки губ подрагивают – улыбка натянутая, почти неестественная. – Ешь, Кирилл, – повторяет она мягче, но в её голосе есть что-то острое, металлическое.

Я беру ложку, зачерпываю немного и делаю глоток. На вкус – как бумага, безвкусная жижа. Рит довольно наблюдает за мной.

– Вот видишь, – шепчет. – Мы снова семья. Она тянется к моей руке, сжимает пальцы. – Я знала, что ты вернёшься. Я знала, что всё это – ошибка. Теперь всё будет правильно.

Я не могу отвести взгляд – передо мной не просто безумие, передо мной человек, который верит, в то что придумал. Она действительно считает, что это наш дом, что она это Маш, что я принадлежу ей. Чувствую, как внутри поднимается тошнота от страха и бессилия.