— Вытянем, — упрямо ответил Нертомарос, и Акко раздраженно отвернулся.

Старый товарищ, который был ему ближе родных братьев, с каждым месяцем отдалялся от него. Он как будто не хотел взрослеть, считая войну выходом из всех проблем. Он выбросил прошлую жизнь из головы, позабыв учебу в Массилии как страшный сон. Нертомарос на глазах превращался в подобие своего отца и деда, в громогласного и недалекого воина. Впрочем, в племени эдуев таких было много. Эти люди не видели того, что видел впереди Акко, научившийся в Талассии смотреть чуть дальше двора родовой усадьбы.

Эпона удивительно красива даже сейчас, когда носит моего ребенка. Только осунулась немного, и под глазами залегли легкие тени. В последнее время она спит на боку, живот мешает. Не хочу ее будить. Я легонько поцеловал белокурые локоны, и ее ресницы затрепетали.

— Ты на учебу сегодня? — спросила она, не открывая глаз.

— Выходной же. На охоту поеду, — ответил я, целуя сильнее, уже не боясь разбудить.

— Угу, — протянула она. — А я, с тех пор как понесла, все сплю и сплю. Целый день спала бы. Ты знаешь, что мне сегодня снилось?

— Что? — спросил я, присев рядом.

— Маленькая девочка, — сонным голосом ответила Эпона. — Она тянула ко мне руки и называла мамой. Это так странно…

— Дети часто снятся перед тем, как появиться на свет, — неожиданно для себя ответил.

А ведь у меня именно так и было когда-то. В той, другой жизни. Старшая дочь снилась всем подряд. И мне, и жене, и теще. Я тогда даже в интернет полез, думая, что это какое-то шибко злое колдунство. Ан нет. Таких, как мы нашлось множество. Обычное дело, оказывается.

— Я тоже об этом слышала, — ответила Эпона. — Ты ведь не будешь меня ругать, если родится дочь? Не ругай, Бренн, прошу! А то у меня молоко пропадет. Нам на курсах акушерок говорили, что это не от женщины зависит. Что дитя берет поровну от отца и матери, а пол — это воля богов. У женщины есть только женские зернышки, а у мужчины — и мужские, и женские. От них отщепляется половина и смешивается. Понял?

— Понял, — погладил я ее. — Не буду я тебя ругать. Я уеду скоро.

— Куда? — приоткрыла она глаза. — Надолго?

— В Массилию, — соврал я. — Туда и обратно. По торговым делам рода.

— Мы с доченькой будем тосковать, — расстроилась Эпона. — Возвращайся скорей. Я с ума схожу в этой роскошной тюрьме.

— Это сейчас наш дом, — сказал я.

— Это наша тюрьма, — твердо сказала Эпона. — Нашей хозяйке стоит щелкнуть пальцами, и нас больше никто и никогда не увидит. Я хочу свой собственный дом, Бренн. Пусть с соломенной крышей и с земляным полом, но свой.

— И без ванны, — подсказал я.

— Нет, обязательно с ванной, — совершенно логично возразила она. — Ты уж придумай что-нибудь, муженек. Без ванны мне никак нельзя, иначе я снова превращусь в уродливую грязную ежиху. Тогда ты меня разлюбишь, возьмешь себе вторую жену, а я убью вас обоих. Сам подумай, нужно ли тебе это? Или все-таки будет проще что-то с ванной решить?

— Хозяин! — Агис, который вывел меня из ступора, просунул голову в дверь. — Кони готовы. Только тебя ждут.

Наша небольшая кавалькада выехала из Сиракуз и поскакала на запад. Там, в заросших лесами холмах водится множество зверья. Это заповедные угодья, где охотиться могут не только лишь все. Клеон, по понятным причинам, может. И я вместе с ним. Остров Сицилия — личная собственность ванакса. Так еще со времен царя Энея повелось. Он тут иногда выполняет функцию царя Гороха, только в отличие от последнего — не миф, а вполне себе живой человек. В смысле, мертвый.

Надо сказать, провинция Сикания богатством жителей отнюдь не поражала. По крайней мере, здесь, в казенных имениях. Крестьяне на острове двух сортов: граждане из сословия отставных солдат и илоты, потомки сикулов и сиканов, исконных владельцев этой земли. И если первые были этакими вполне зажиточными казаками, то вторые — чем-то вроде крестьян-общинников середины конца девятнадцатого века в Российской империи. С круговой порукой, телесными наказаниями и прочими прелестями позднего феодализма. Только в отличие от России-матушки, у них прав еще меньше. Стать купцом или владельцем собственной мастерской для этих людей совершенно невозможно. Их лифт не идет наверх. Илот — это проклятие. Илот — это практически навсегда, за очень и очень редким исключением. Получение гражданства для выходца из этого сословия — сказочное везение. Их потолок — это гребец на галере, городской золотарь или портовый грузчик. Если илоты возмущаются, то граждане берут в руки оружие и топят возмущение в крови, приколачивая к крестам каждого десятого из выживших. Даже армия не нужна. Извечная талассийская прижимистость проявляется и в таких мелочах. Здесь крестьяне охраняют крестьян.

— Небогато, — протянул я, разглядывая убогие каменные хижины, накрытые соломой. — У нас клейты так же живут. Я думал, у вас получше будет.

— Чернь везде живет одинаково, — пожал плечами Клеон. — Что тебе до нее?

— Да в общем-то ничего, — ответил я, замечая, что на униженно склонившихся крестьян с презрением смотрит даже мой слуга. Он-то отставной солдат, а они илоты. Он их в медный халк не ставит. Босые ноги, короткие хитоны и соломенные шляпы, защищающие от южного солнца — так выглядят подданные Вечной Автократории в двух часах езды от центра мира.

— Они хоть читать умеют? — спросил я.

— Эти? — Клеон поднял бровь, тут же став похожим на мать. — Эти не умеют. Они не граждане. Зачем им это?

— Угу, — кивнул я, разглядывая голых детишек, которые гнали прутиком коз. У нас тоже малышню не спешат одевать, но девки посмелее будут. Эти стоят и смотрят в землю, как рабыни, а наши изо всех сил подмигивают кавалерам из знатных и выпячивают грудь, активно намекая на некоторые возможности. Красивая крестьянка запросто может амбакту из ближних женой стать или попасть наложницей в богатый дом. А храбрый парень из крестьян в воины может перейти. Просто покажи себя в бою и дай клятву верности главе рода. Так и случается после больших сражений, когда дружины знати редеют.

— Вон там остановимся, господин, — ловчий Клеона услужливо показал куда-то вдаль. — Там хорошая поляна. Вода есть и большой дуб. Под его ветвями отличное место для шатра. Не так жарко будет.

— Веди, — милостиво кивнул Клеон. — Я хочу сегодня взять матерого. Жаль, весной молодые рога. Ну, да ладно.

— Да, господин, — ловчий покорно склонил седую голову. — Не извольте беспокоиться, олень будет. Останетесь довольны.

Все-таки здешние штуцера очень неплохи. Они удобные, с хорошей кучностью и довольно надежны. Как никак это ручная работа, исполненная со скрупулезной педантичностью. У этих штуцеров было два недостатка. Первый — такое оружие слишком дорого для армии, хотя кое-где их использовали господа-офицеры, попутно развлекавшиеся охотой. И второй — заряжать их было истинной мукой. Попробуйте забить молотком круглую пулю в нарезной ствол и поплачьте вместе с таким счастливцем. Особенно добавляло веселья то, что после нескольких выстрелов ствол требовал тщательной очистки. А занимало это мероприятие совсем не пять минут и даже не пятнадцать.

Вот поэтому вполне себе приличное оружие, да еще и с кремневым замком не находило применения на войне. Легионы вполне обходились дешевыми и неприхотливыми хейропирами-аркебузами, которых для нынешнего уровня бронирования хватало за глаза. Судя по оброненной как-то фразе, если не будет хватать, то у ружей тупо увеличат калибр и превратят их в монстроподобные мушкеты. Такие, к моему неописуемому удивлению, уже есть у наших восточных соседей. И они с их помощью успешно приземляют тяжелых гетайров, закованных в кирасы. Зря, получается, жрецов Гефеста на ноль помножили. Шила в мешке не утаить.

— Проклятье, — матерился я, смиренно вычищая забитый нагаром ствол.

Это ружье мне подарил Клеон, просто, не глядя, сняв со стены первое попавшееся. У него шикарная коллекция оружия, и там их еще штук двадцать висело. И я его принял. Просто не смог не принять, до того оно было красиво, притягивая, словно магнитом своим изысканным смертоносным совершенством. На этом оружии, кстати, нет никакого клейма. Просто изящная резьба ложа без каких-либо опознавательных знаков.