Я очень поздний ребенок. Мой отец взял за себя мать, уже будучи вдовцом. Ему было за пятьдесят, а ей шестнадцать. Знатные люди редко стесняют себя условностями. Если есть силы в чреслах, только свистни, и красивейшие невесты выстроятся в очередь. А точнее, выстроятся их отцы. Судя по моей смазливой физиономии, мать была самой красивой из всех. Она и сейчас весьма хороша собой. Ей всего тридцать с хвостиком, и она никогда не была обременена работой. У нас есть домашние рабы, которые и уберут, и приготовят, и постирают. Она ведет хозяйство, а в свободное время наряжается, укладывает волосы в затейливые прически и сплетничает с соседками. А вот отец начал сдавать. Его голова покрылась серебром, да и в бороде уже не осталось пегих прядей, как раньше. Лицо пробороздили глубокие морщины, и лишь глаза остались молодыми. Они пронзительно острые, насмешливые и умные. Он не в обычном белоснежном балахоне до пят, а в простых штанах, в расшитой рубахе и кафтане. И даже кинжал на поясе висит. Этакий ничем не примечательный старичок из сенаторов-кельтов, приехавший в Массилию прикупить тряпок и бус в приданое внучкам. Мы сидим в таверне, а перед нами стынет нетронутое мясо, исходящее одуряющим ароматом. У меня аппетита нет. У отца, видимо, тоже.

— Приятно было снова оказаться в этих стенах, — лицо Дукриоса озарила мечтательная улыбка. Как будто кора старого дуба треснула. — Молодость вспомнил.

— Ты бывал здесь? — удивился я.

— Я окончил этот гимнасий с красным дипломом, — фыркнул отец. — А потом окончил медицинскую школу в Энгоми. Ты думаешь, как это я за пять лет великим друидом стал? Но, как ты понимаешь, сын, я об этом не люблю говорить. Пусть люди думают, что искусство врачевания дано мне богом Беленусом. Это полезно для нашего рода.

— Вот даже как? — я смотрел на него во все глаза. — А ты скрытный, отец.

— Настоящая власть не любит громогласных сотрясений воздуха, — усмехнулся он. — Хвастовство достойно лишь пьяных всадников, которые считают себя повелителями Эдуйи. На самом деле этой страной правим мы, друиды. Одно наше слово, и любая война остановится, даже не начавшись.

— Но не сейчас, — я откинулся на спинку скамьи.

— Ты поумнел, — одобрительно посмотрел на меня Дукариос. — Я думал, ты вырастешь похожим на мать. Такой же красивый, но хм… Не будем об этом. Твоя мать — достойнейшая женщина. Сложно ожидать большего от той, кто вырос в окружении коров и коз. В прошлом году ты носился по полям и охотился с плетью на зайцев, а в этом получаешь красный диплом. Это отрада для моего сердца, Бренн.

— С кем воюем? — спросил я.

— Ты ни с кем, — покачал головой отец. — Ты едешь в Сиракузы. У нас достаточно воинов для этого.

— Арверны? — посмотрел я на него, и он молча кивнул.

— Я тут плачу кое-кому, — усмехнулся он. — Поэтому обо всех твоих делах узнаю тут же.

— Значит, Вотрикса и его парней на меня натравили? — задал я давно мучивший меня вопрос. — Но зачем?

— Я думаю, кто-то из вас должен был умереть, — ответил Дукариос. — Им все равно кто. Как я понял, сначала суждено было умереть тебе, а потом твоим обидчикам. А потом из-за этого должна была начаться большая война. Пока все идет сложно, потому что ты жив, а сломанный нос не причина для войны. Потом случилось еще два трупа, ты опять жив, а твоя невиновность доказана. Правда, арвернов это не убедило, и они все равно требуют твоей крови. Этих ребят добили, причем это сделал кто-то умелый. Тот, кого они хорошо знали. Они умерли неожиданно, даже ножи в руки взять не успели.

— Откуда тебе это известно? — вырвалось у меня.

— Сказал же, я плачу нескольким людям здесь, — не меняясь в лице, ответил отец. — Ты вообще понимаешь, чем я занимаюсь большую часть времени?

— Ты разговариваешь с богами, — уверенно ответил я.

— Я разговариваю с людьми, — он постучал пальцем по моему лбу. — С разными людьми, Бренн. Они говорят, а я слушаю и запоминаю. А потом пытаюсь сложить то, что услышал, в единый рисунок. Но иногда у меня это не получается, и тогда мне приходится развязывать кошель и доставать из него золото. Наши статеры в Массилии очень любят(2). Я уже прочитал материалы твоего дела, сын. Ты невиновен, но приготовления к войне все равно набирают обороты. Арверны все для себя решили. Пошли мелкие стычки на границе, но это только начало. Даже моей власти уже недостаточно, чтобы это остановить. Наши всадники словно помешались на этой войне.

— А особенно те, кто закончил гимнасий, — осенило меня. Вот все и встало на свои места.

— Конечно, — горестно кивнул отец. — У всех, кто учился там, глаза напоминают костяные пуговицы. Они не слышат голоса разума. Пауки из Сиракуз несколько десятилетий плели свою сеть. Они стравливали мальчишек из семей всадников, превращая соседей в смертельных врагов. Они и сейчас это делают, я это точно знаю.

— Разделяй, чтобы властвовать? — спросил я его

— Лучше и не скажешь, — одобрительно посмотрел на меня отец. — Они разделили нас, а ведь раньше такого не было. Мы брали жен из их народа, мы хорошо торговали. А то, что угоняли друг у друга коров, так это дело человеческое. Так было и так будет. А вот теперь все изменилось, сын. Эта война станет последней для одного из наших племен. Я это чую.

— Зачем тогда вы отдаете им своих детей? — спросил я. — Разве вы проиграли войну? Почему позволяете нам молиться чужим богам?

— Торговля, демоны ее побери, — поморщился Дукариос. — Вся торговля с Автократорией увязана на это уже полсотни лет. Без заложников ни один караван не пошел бы через наши земли, и мы не получили бы пошлин. Нам не продали бы хороших шлемов, посуды и стекла. Тогда весь товар на север пошел бы через Арвернию, наши враги усилились бы и смели нас. У нас есть выбор, Бренн, между плохим и очень плохим. Мы просто выбрали меньшее зло.

— Я поеду с тобой, — решительно сказал я.

— Не поедешь, — покачал он головой. — Ты нужен мне там. Иди на медицинский. Денег я тебе дам. А точнее, дам вексель. Получишь по нему у менял-пизанцев. Тебе нужен Спури из рода Витинов. Среди этрусков много жулья, но с этой семьей наш род ведет дела уже двести лет. Он относительно честен.

— Ты хочешь, чтобы я тоже стал друидом? — удивился я. — Но я не буду двадцать лет зубрить дурацкие гимны. Прости за дерзость, отец.

— Я что-нибудь придумаю, — задорно подмигнул он мне. — У меня и без тебя хватает певцов. И вот еще что! Я подобрал тебе достойную невесту…

— Нет! — вырвалось у меня. — Ни за что!

— Дослушай до конца, — поморщился отец. — Кто учил тебя манерам в этом гимнасии! Не смей перебивать старших. Ты любишь Эпону из Герговии. Возьми ее за себя, но сделай это так, чтобы небу жарко стало. Чтобы вся Массилия вздрогнула. Ты молод, и у тебя должно хватить дури для этого. Я слишком стар, чтобы давать советы в таких делах. Но я дозволяю тебе этот брак.

— Ты хочешь унизить ее отца! — догадался я. — И ради этого даже готов выплатить отступное за разрыв помолвки. Однако!

— Сенорикс — главный поджигатель войны, — согласно кивнул Дукариос, — и ее уже не остановить. Так воткни ему факел в зад, а потом поезжай в Сиракузы. Тут тебе все равно оставаться нельзя, зарежут. Ты еще успеешь повоевать, я тебя уверяю. Это все затянется надолго.

— Скажи, отец, — спросил я. — А как так получилось, что наш народ загнал воинов ванакса за Севенны. Ведь их легионы непобедимы!

— Кто тебе это сказал? — захохотал Дукариос. — Ментор? Больше его слушай!

— Но как? — растерялся я и добавил с придыханием. — Ведь это же легионы…

— Легионы непобедимы в чистом поле, — пояснил отец. — Но кто в здравом уме полезет на них в лоб? Это верная смерть. Наши всадники разоряли поля, сжигали деревни и били обозы с зерном. У ванакса есть отличная тяжелая конница, но ее не так много. Она не может гоняться за нашими отрядами, которые в случае опасности уходят в лес. В общем, это длилось лет двадцать, а потом талассийцы посчитали деньги и ушли.