— Но деньги деньгами, а брюхо к спине прилипло. — Я выудил еще одну синюю пятерку и протянул ее Сивому. — Это на стол.

— Чего брать? — Парень деловито спрятал свою долю и принял казенные.

— Мяса. Хорошего. Овощей, лука, хлеба ситного. Сыра возьми, голландского, если будет. И посмотри у старьевщиков котелок побольше, чугунный. Еще соли и перцу.

— Сделаем! — гаркнул он, и глаза его заблестели. — Ух, закатим пир!

— А пить что будем? — тут же вклинился Кот, хитро прищурившись. — По такому случаю… Может, беленькой? Ну, хоть по шкалику, для аппетиту?

Молча сжав кулак, я сунул ему под нос. Иногда кулак красноречивей любых слов.

— Видишь? — спросил я ласково. — Это тебе вместо закуски будет, если я запах сивухи учую.

Кот отшатнулся, криво ухмыльнулся и примирительно поднял руки:

— Все, понял, понял! Молчу.

— Водки не покупать, — отрезал я, обращаясь к Сивому. — Кваса возьми. Лимонада или еще чего. Вот и отпразднуем. Нам завтра головы свежие нужны, а не чугунные.

Сивый кивнул, подхватил Шмыгу за шкирку, и они рванули к выходу.

— На Сенную только не суйтесь, — успел я крикнуть вдогонку.

В сарае остались только мы с Котом и Упырем да счастливая малышня. Народ оживился, пошли разговоры, смешки. Кто-то уже мечтал вслух, какой кусок съест первым. Жизнь налаживалась.

Мешочек с золотом и шкатулку я решил спрятать в другом схроне. Сарай — место ненадежное, с собой таскать глупо, а вот старый чердак приюта — другое дело.

— Я скоро, — бросил я Коту. — Следи за порядком. — И вышел на улицу.

Идти было легко. Карманы грела не просто тяжесть металла, а возможности. Я подумывал отщипнуть от пачки пару «красненьких» и подкинуть приюту.

По дороге снова достал ломбардный билет.

«Санкт-Петербургская ссудная казна…»

В голове закрутились шестеренки.

Прошло уже полдня с момента нашего визита к майорше. Сейчас там, наверное, дым коромыслом. Полиция, протоколы, нюхательные соли.

А что, если они начнут копать глубоко? И Серж с перепугу или под давлением расколется, что снес в заклад и что билет пропал?

Тогда в ломбард нагрянут легавые.

Выкупать надо. Ведь часики стоят явно дороже, да и деньги есть. И выкупать срочно… Прямо сейчас, пока полицейская машина только скрипит и разгоняется.

Затормозив у витрины аптекарского магазина, я глянул на свое отражение.

Из стекла на меня смотрело пугало.

Кепка засаленная, надвинута на брови. Куртка вся в пятнах грязи и глины после ползания по садам. Сапоги стоптаны, под глазами круги. Типичный босяк с Лиговки.

Тут же я живо представил, как захожу в таком виде в солидное заведение ссудной казны.

Меня даже на порог не пустят. А если и пустят, то, едва я достану пачку денег и квитанцию, как минимум отберут…

Здесь нужен другой подход, человек с приличным лицом. Тот, кто умеет говорить правильно, носит чистый воротничок и не вызывает желания перекреститься при встрече.

В памяти всплыло лицо. Очки в тонкой оправе, вечно голодный, но интеллигентный взгляд, студенческая тужурка. Костя.

Он идеально подходит. Из бывших, язык подвешен, вид жалостливый, но благородный. Студент, закладывающий или выкупающий вещи, — дело житейское, никто и бровью не поведет.

Я резко развернулся на каблуках, меняя маршрут. Приют подождет. Сначала к Косте.

Двадцать минут бега, и вот я возле его двери, в которую тут же начал стучать.

Изнутри послышались торопливые шаги, и створка приоткрылась.

— А, Пришлый! — Костя распахнул дверь, и его лицо озарилось радостью.

Он был в домашней, потертой жилетке, волосы взъерошены, руки в чернилах.

— Заходи, заходи! — засуетился он, освобождая стул от стопки книг.

Заодно схватил со стола какой-то исчерканный листок.

— Я тут размышлял над твоей идеей… Даже схему накидал, смотри! Если взять раствор и…

— Тормози, Менделеев. — Я мягко, но решительно отвел его руку с чертежом. — Гальваника — это хорошо, это мы обязательно обсудим. Но потом.

— Потом? — Костя растерянно моргнул, поправляя очки на носу. — Но ты же сам говорил, что это перспектива… Сироты…

— Перспектива никуда не убежит. А вот деньги — могут.

Сев на стул, я уставился на студента в упор.

— Дело есть, Костя. Прямо сейчас. Можешь заработать червонец. Чистыми, на руки.

Студент поперхнулся воздухом.

— Червонец? — переспросил он шепотом. — Десять рублей? Сеня, ты шутишь? Это же… это же два месяца за комнату платить!

— Я серьезно, как никогда. Но действовать надо быстро.

Костя сразу подобрался, радость сменилась настороженностью. Интеллигентская совесть зашевелилась.

— А что делать надо? Это… это не криминал? Я в бомбисты не пойду, Сеня, и воровать не буду…

— Да успокойся ты. Никаких бомб и никакого воровства. Наоборот. Мы идем возвращать людям их собственность.

Я выдержал паузу, наблюдая, как жадность борется в нем со страхом. Жадность побеждала — кушать студенту хотелось всегда.

— В общем так. Двигаем в ссудную казну. В ломбард.

— Зачем?

— Выкупать залог. — Я похлопал по карману. — У меня есть квитанция и деньги. Но сам я туда пойти не могу. Посмотри на меня.

Я красноречиво развел руками, демонстрируя свой грязный, уличный прикид.

— Если я в таком виде выложу на прилавок пачку денег и потребую вернуть заклад, меня тут же скрутят. А ты — человек приличный. Студент, интеллигенция. Тебе поверят.

— То есть я должен… просто выкупить? — Костя все еще сомневался.

— Именно. Ты будешь изображать барчука. Молодого повесу, который промотал денежки, а теперь маменька прислала перевод, и он идет выкупать свои цацки. А я буду при тебе — так, дворовый мальчишка, посыльный. Сумку донести.

Костя замялся, теребя пуговицу на жилетке.

— Ну не знаю, Сеня… А если спросят, откуда квитанция?

— Скажешь — твоя. Или друга. Там всем плевать, главное — плати проценты и забирай. Ну так что? Десять рублей за полчаса. Или будешь дальше схемы рисовать на голодный желудок?

Студент тяжело вздохнул, глянул на свой пустой стол, где лежал засохший кусок булки, и решительно кивнул.

— Ладно. Была не была. Пошли.

— Погодь. — Я придирчиво осмотрел его. — В таком виде нельзя. Ты выглядишь как… ну, как студент-нигилист. Слишком бедно. Есть у тебя рубашка посвежее?

— Есть, на выход берег…

— Надевай. И сюртук почище.

Пока Костя переодевался, я прокручивал в голове детали.

Он вышел в чистой сорочке и форменном студенческом сюртуке. Выглядел уже лучше, но все равно…

— Очки снимай, — скомандовал я.

— Зачем? Я же видеть буду плохо…

— Вот и отлично. Будешь щуриться. Это придает загадочности и высокомерия. А очки слишком запоминаются.

Костя послушно стянул очки, сразу став каким-то беззащитным и близоруким.

— И прическа. — Я подошел к нему, плюнул на ладонь и пригладил вечно торчащие вихры, зачесывая их назад на манер золотой молодежи. — Вот так. Теперь ты не Костя-голодранец, а Константин Платонович, сын статского советника. Голову выше держи. Смотри на всех как на говно… пардон, как на плебеев.

Костя выпрямился, близоруко щурясь в зеркало.

— Ну… похоже, — неуверенно усмехнулся он.

— Не похоже, а точно. Все, время не ждет. Двигаем.

— Стой, барин, — шепнул я, когда мы завернули за угол, и перед нами выросла массивная дубовая дверь с бронзовой табличкой «Санкт-Петербургская ссудная казна».

На пороге ломбарда я сунул Косте в руку, сжатую в кулак, свернутые трубочкой деньги и квитанцию.

— Деньги не пересчитывай на людях. Там ровно шестьдесят рублей, на выкуп и на проценты. Держись уверенно. Я за тобой, как тень.

Костя поправил воротничок, глубоко вздохнул, щурясь без очков, и толкнул тяжелую дверь. Звякнул мелодичный колокольчик.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и чужим горем.

Публика здесь была разношерстная: какая-то старушка в трауре, нервный господин, теребящий трость, и мы.