— Синицы… — шептал Кот, глядя на синие пятирублевки. — Красненькие… Господи, Сеня, да тут червонцев больше, чем у меня блох!

Я считал быстро. К ассигнациям добавилось содержимое пузатого лопатника, там тоже водились деньги.

— Итого… — подбил я сумму и сам почувствовал, как пересохло в горле. — Пятьсот восемьдесят семь рублей.

Парни замерли. Для них, привыкших считать копейки и алтыны, это была астрономическая сумма. Цена небольшого дома в пригороде. Или цена их жизней, умноженная на десять.

— Пятьсот… — эхом повторил Упырь. — Это ж…

Я сгреб купюры в одну кучу и перешел к «рыжью».

Шкатулка майорши оказалась настоящим кладом.

— Жемчуг. — Кот осторожно, двумя пальцами, поднял тяжелую молочно-белую нить. — Натуральный, крупный. Денег стоит немерено, но приметный.

— Серьги. — Я подцепил массивные подвески. — Сапфиры. Камни чистые.

Пять золотых перстней с разными камнями. Два тяжелых, литых браслета. Серебряный портсигар с гравировкой, изящная табакерка.

И, наконец, золотые часы Сержа на увесистой цепи.

— Богатый улов, — констатировал Кот, и его глаза блестели ярче сапфиров. — По самым скромным прикидкам, если барыге сдавать за треть цены… Еще сотни на три-четыре потянет. А то и больше.

Я кивнул и потянулся к бумагам, которые тоже лежали в секретере.

— А это что? — Упырь ткнул пальцем в пачку плотных листов с водяными знаками.

— Векселя. И облигации государственного займа, — пролистал я их. — Бумага серьезная. Номинал огромный, но нам с ней мороки много. Пойдешь обналичивать — сразу повяжут.

Среди облигаций затесалась какая-то сложенная квитанция и плотный конверт с сургучной печатью. Я не стал вскрывать его здесь, просто сунул всю макулатуру во внутренний карман.

— Бумаги я беру на себя.

И посмотрел на парней.

— Все чисто, — подытожил. — Никто не скрысил. Молодцы.

Я быстро, по-деловому начал распихивать добро обратно. Деньги — мне, золото — в мешочек, тоже мне. Коту оставил мелочь Сержа, чтоб карман грела.

— Теперь слушайте внимательно. В сарае — молчок. Скажем, что взяли пальто и по мелочи. Основной куш светить нельзя. Такая сумма вскружит голову. Делов могут натворить. Поняли?

— Могила, — кивнул Кот.

— Зуб даю, — буркнул Упырь.

— Вот и ладушки, сначала отдохнем. А потом все остальное, двигаем. Нас заждались.

— Ты голова, Сеня. Тебе виднее.

Я уже собирался застегнуть куртку, когда мой взгляд зацепился за мятую бумажку, выпавшую из пузатого бумажника Сержа вместе с мелочью. Свернутый вчетверо желтоватый листок.

Поднял его и развернул.

«Санкт-Петербургская ссудная казна». Номер, печать, дата…

Ломбардный билет.

Пробежал глазами по строчкам. Сумма залога была приличная, описание предмета — скупое, но интересное.

— Любопытно… — хмыкнул я.

Выходит, не только пропивал жалованье, но и вещички из дома таскал? Или свои закладывал?

Разбираться сейчас времени не было. Я сунул квитанцию в карман, отдельно от денег. Позже изучу. Может, эта бумажка стоит дороже, чем сам бумажник.

— Все. — Я хлопнул себя по бокам, проверяя надежность «инкассации». — Сворачиваем лавочку. И помните: лица попроще.

Дорога до сарая показалась удивительно легкой. Мы миновали пустыри, хлюпая по грязи. Впереди, у самой кромки воды, темнел покосившийся лодочный сарай.

Едва мы подошли к периметру, тишину прорезал короткий, заливистый свист. Соловьиная трель с хрипотцой.

Из кустов вынырнул Шмыга. Он был мокрый, нос красный, но глаза горели бдительным огнем, а рядом с ним крутилась шавка.

— Свои! — сипло крикнул.

Он подскочил к нам, а рядом уже терся пес.

— Ну чего? Как оно? Я уж извелся, думал, замели вас…

— Типун тебе на язык, — усмехнулся я, хлопнув пацана по плечу. — Живы. И даже на свободе. Открывай ворота.

Шмыга радостно шмыгнул носом и метнулся к двери — мы ввалились внутрь.

После уличной промозглости воздух сарая показался почти домашним.

Внутри царило сонное царство. На кучах тряпья вповалку дрыхла малышня. Сивый, услышав скрип двери, резко сел, протирая кулаками заспанные глаза.

— Чего там? — пробасил он спросонья.

— Того, — отозвался Упырь, с наслаждением сбрасывая на пол узел. — Принимай пополнение.

Сивый, окончательно проснувшись, вскочил на ноги. Увидел нас — грязных, уставших, но с тем особым блеском в глазах, который бывает только у фартовых людей, вернувшихся с дела.

— Вернулись… — выдохнул он, и широкая улыбка расползлась по рябому лицу.

Малышня тоже зашевелилась, поднимая лохматые головы. Вожак вернулся.

Адреналин, державший на ногах последние сутки, схлынул, оставив после себя чугунную тяжесть. Тело стало ватным, в ушах тонко звенело. Я посмотрел на подельников: Кот клевал носом, прислонившись плечом к балке, а Упырь просто присел на пол, тупо глядя в одну точку и баюкая узел с вещами.

Батарейки сели. Мы выжаты досуха.

— Все… — выдохнул я, чувствуя, как язык заплетается. — Мы — в отруб. Не будить, даже если Зимний дворец гореть будет, а корабли по нему палить.

И повернулся к Сивому:

— Видишь мешки в углу?

— Ну?

— Чтоб вы со Шмыгой без дела не маялись, пока мы спим. Займитесь. Свинец промыть в реке. Землю сбить. Потом переплавить все в слитки или лепешки. Главное — чтобы форму пуль потеряли. Понял?

— Понял, — кивнул здоровяк. — Чтоб вид имел.

— Точно. А как остынет… — Я потер лицо ладонями, пытаясь прогнать дурноту. — Грузишь все это добро и тащишь в типографию «Слово». На Садовую. Ты там со мной был, когда мы первую партию носили. С Кремнем еще. Дорогу помнишь?

— Помню конечно, — басисто отозвался Сивый. — Через двор, в подвал.

— Вот. Найдешь мастера Карла. Рыжий такой немец, вечно в чернилах. Скажешь — от Пришлого. Свинец чистый, мягкий, для шрифтов. Цена та же, что и в прошлый раз. Торговаться не надо, лишнего не даст, но и своего не упустит.

— Сделаем.

— И смотри мне… — Я погрозил ему пальцем, но рука бессильно упала. — Осторожнее. Не светитесь.

— Спи, командир, — усмехнулся Сивый, легко закидывая тяжелый мешок на плечо. — Мы тут сами управимся. Эй, Шмыга! Пошли к реке! — подхватил Сивый мешки.

Я только махнул рукой.

Добрался до своего угла. Упал, как в пуховую перину. Рядом, с кряхтением, завалился Упырь, мгновенно начав сопеть. Кот свернулся калачиком чуть поодаль, подложив под голову руку.

Сквозь накатывающую тьму сна я слышал, как звякнуло ведро и Сивый начал раздавать команды малышне. А потом свет выключили.

Разбудил меня грохот и отборная ругань.

Спросонья я дернулся, рука сама потянулась к стилету. Рядом завозились, продирая глаза, Кот и Упырь.

Дверь сарая была распахнута настежь. На пороге стоял Сивый.

Он выглядел страшнее грозовой тучи. Лицо красное, потное, рот перекошен от злости. Рядом с ним стояли полные мешки.

— Ты чего? — Я сел, тряся головой, чтобы прогнать остатки сна. В голове гудело. На дворе, должно быть, три или четыре пополудни. — Чего принес обратно? Карл заболел? Или типографию закрыли?

— Здоров он, немецкая морда. — Сивый смачно сплюнул на пол, вытирая лоб грязным рукавом. — Чтоб его черти на сковородке жарили. Не взял он свинец.

— Как не взял? — удивился Кот, зевая во весь рот.

— А вот так. Говорит, склад полон. «Нихт, — говорит, — найн, приходите через неделю».

Сивый пнул мешок сапогом, вымещая злость.

— Я к подмастерьям сунулся, пока Карл не видел. Оказывается, до нас, еще в обед, там Рыжий крутился, да и Штырь с Кремнем.

Я напрягся.

— Гниды. Приволокли два пуда слитков. И, главное, сука, сдали по дешевке. Карл ему цену назвал смешную, а этот и рад — лишь бы взяли. Сбил цену на треть, падла!

В сарае повисла тишина. Злая, звенящая тишина.

Карл Иванович, как рачительный хозяин и немец, естественно, взял то, что дешевле. А Сивому дал от ворот поворот: либо отдавай за копейки, либо проваливай.