И вот я, злой как черт, стою на бревенчатой набережной и мысленно матерюсь последними словами. Операция провалена по чисто техническим причинам. Логистика, мать ее. Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а в данном случае — про гидродинамику великой русской реки.

Подняв голову, чтобы оглядеть темную громаду набережной, я вдруг замер. А это что еще такое?

Вдоль берега, насколько хватало глаз, в два, а кое-где и в три ряда выстроились огромные черные туши. Они тяжело покачивались на волнах, скрипели натянутыми канатами и мерно терлись бортами о кранцы. Баржи. Настоящие лабазы на воде. Калашниковская набережная… Она не зря так называется. По сути, это же хлебное брюхо Петербурга. Сюда со всей России прут караваны с мукой, крупой, соленой рыбой и маслом. Навигация вот-вот кончится, и многие суда замирают здесь на зимовку, неделями ожидая разгрузки.

В этот момент я отчетливо ощутил себя полным идиотом.

— Кретин… — едва слышно прошептал я. — Клинический, законченный идиот.

— Ты чего, Пришлый? — насторожился Кот.

— Пацанов за три версты киселя хлебать посылаю, в какой-то дальний амбар, — рука моя описала широкую дугу, обводя панораму реки, — а мы сидим в самом эпицентре продуктового склада империи!

Взгляд переместился на ближайшую баржу. Огромная посудина сидела в воде очень низко — значит, груженая под завязку. Темная, молчаливая, бездонная.

— Зачем тащиться в магазин, если мы живем прямо на складе? — В голосе моем прорезалась усмешка.

— В лодку. Живо.

— Куда? — не понял Сивый.

— Туда. К соседям. Соли попросим. Веслами не плюхать, идем тихо, как мыши под веником.

На этот раз задача была проще пареной репы. Больше не требовалось рвать жилы. Река сама несла ялик вниз по течению, оставалось лишь слегка подрабатывать веслами для рулежки. Бесшумно скользнув в «мертвую зону» за кормой огромной баржи, лодка оказалась в спокойной воде.

Мы приблизились к черному, густо просмоленному борту. От него несло речной сыростью, рогожей и чем-то еще… характерным, сладковато-мучным. А еще — вяленой воблой. Этот запах ни с чем не спутаешь.

— Гляди, Сеня… — одними губами прошептал Кот, привставая и заглядывая через низкий фальшборт.

Подтянувшись на руках, я посмотрел внутрь. Палуба была буквально завалена грузом. Брезентовые пологи, кое-где сбившиеся от ветра, прикрывали горы мешков и бочек. Это была не пустая посудина. Перед нами лежал настоящий Клондайк!

— Мука… — Кот провел пальцем по доске борта, где белела мелкая пыль, и тут же лизнул палец. — Пшеничная! Первый сорт!

В глазах парней загорелся хищный огонек. Это был уже не азарт воровства, а первобытный голод. Еда находилась на расстоянии вытянутой руки. Стоило только перемахнуть через борт.

— Тихо, — осадил я их, хотя собственное сердце застучало заметно быстрее. — Слишком просто. Так в жизни не бывает.

Покачиваясь у борта, мы вглядывались в нагромождение груза. Темнота, тишина, мерный плеск воды. Казалось, бери — не хочу.

— Сивый, — прошептал я. — Держи лодку. Кот, готовься. Пойдем на разведку.

Кот подтянулся на руках, готовясь перевалить через низкий, обшарпанный борт. Его пальцы уже ухватили край брезента, под которым угадывались заветные округлости мешков. В воздухе висела звенящая, почти осязаемая тишина. Казалось, сама Нева затаила дыхание, чтобы не спугнуть удачу.

Однако все выглядело слишком просто. Словно кредит под ноль процентов — где-то в глубине обязан был скрываться мелкий шрифт. И он, сука, не заставил себя ждать.

Тишину разорвал не рык, не грозный бас, а истеричный, визгливый лай. Из-за баррикады мешков выкатилось нечто лохматое, размером с хорошего зайца, но злобное, как налоговый инспектор. Обычная дворняга-пустолайка. Как я и сказал — сука.

Кот от неожиданности дернулся, разжал пальцы и с грацией мешка картошки плюхнулся обратно в лодку. И вовремя — мелкая тварь клацнула зубами в опасной близости от того места, где секунду назад находилось его лицо.

— Тяв-тяв-тяв! — захлебывалась псина, злобно подпрыгивая на месте.

— Твою ж, — с досадой сплюнул я.

— А ну пошли прочь, шваль! — тут же отозвалась палуба хриплым басом.

Из темноты вынырнул заспанный мужик в тулупе на голое тело, сжимающий багор, которым можно было загарпунить кита.

— Убью, паразиты! — рявкнул он, замахиваясь своим дрыном.

— Отчаливай! — скомандовал я, резко пихая борт ногой. — Валим, Сивый, пока из нас шашлык не сделали!

Сивый налег на весла, и ялик прыгнул в спасительную темноту. Багор со свистом рассек воздух, взбив пену в полуметре от кормы. Эта блохастая сирена уже запустила неостановимую цепную реакцию. С соседней баржи донеслось ленивое «Гав!», с третьей — заливистый брех. Через минуту Калашниковская набережная превратилась в огромную псарню. Лай катился волной вдоль берега, от Смольного к Лавре. На палубах зажигались фонари, слышалась матерная ругань и лязг железа.

— М-да… — протянул я, глядя на этот внезапный праздник жизни. — Хрен тут подберешься!

В общем, купцы оказались народом экономным: волкодавов кормить накладно, зато такие вот мелкие «звонки» справлялись идеально. Брать этот блохофлот нахрапом, имея в арсенале лишь ялик и наглость, сомнительное удовольствие.

Пришлось уйти еще ниже по течению и спрятаться в тени, подальше от нервных биосенсоров.

— Гляди, Сеня, — шепнул Упырь, тыча пальцем в темноту. — Вон та, крайняя. Черная, как гроб. И молчит.

Действительно. Баржа стояла на отшибе в полном безмолвии.

— Ну, давайте попробуем. Только тихо. Если там тоже «сирена», просто пока она спит — не будите.

Лодка бесшумно скользнула к борту. Перевалив через фальшборт и прислушавшись, я не уловил ни единого постороннего звука. Следом на палубу запрыгнул Кот.

Вокруг громоздились тюки. Хищно улыбнувшись, я уже было достал нож и примерился полоснуть по тугому боку ближайшего мешка, как вдруг за спиной раздался мощный, гулкий грохот!

Стремительно обернувшись, я выставил вперед руку с ножом и увидел сконфуженное лицо Сивого.

— Прости, Пришлый, не углядел!

Только тут я понял, что случилось. Нева жила своей жизнью: шальная волна вдруг подкинула наш ялик, и он с гулким стуком приложился о просмоленный бок баржи. В ночной тишине этот звук показался мне грохотом падающего шкафа.

Втянув головы в плечи, мы с Котом замерли, перестав дышать и ожидая неизбежного взрыва собачьего лая или матерного окрика. Секунда, две, три… Тишина. Пронесло. Похоже, на этой барже никого не было. Повезло.

Вновь обернувшись к здоровому кулю, я пустил в дело острую сталь. Внутренний голос требовал муки или чего-то такого же прикольного, но реальность оказалась печальнее. Сунутая в прорезь рука нащупала нечто жесткое, волокнистое и явно несъедобное.

— Что там? — с надеждой зашептал Кот. — Сахар?

Выдернув пучок, я поднес его к самому носу парня.

— Ага. Сахар. Тростниковый, нерафинированный. Жри, да смотри, как бы жопа не слиплась.

— Пакля? — разочарованно протянул Кот. — На кой ляд нам пенька?

— Веревки вить, — огрызнулся я. — Как раз для того, чтобы повеситься от такой удачи. Бросай это все, да и пошли отсюда.

Короче, все стало ясно. Охраняют здесь только те шаланды, где действительно есть что-то ценное. Остальное бросают так. Логично. Зачем охранять то, что не украдут? Груз грошовый, сам по себе бесполезный. Правильнее всего было бы бросить эту хрень и валить отсюда.

Однако, прикинув хрен к носу, я передумал.

— Хотя стоп. Грузим паклю!

— Зачем⁈ — изумился Кот. — Мы ж не козы!

— Зачем, зачем… Тормоз ты, Кот. Слышал, как мы бортом только что долбанулись при швартовке? Грохот на всю Ивановскую. А вот если сделаем из этой мочалки «подушки» и обвесим ялик по бортам, будем подходить к «купцам» бесшумно. Да и тюфяки можно устроить. Грузи, дареному коню в зубы не смотрят!

Сбросив в лодку пару здоровенных тюков, мы еще раз прошли вдоль ряда судов в режиме пассивного наблюдения. Картина прояснилась, и радости она не вызывала. Там, где, видимо, имелось что-то ценное, вдоль бортов была натянута проволока, по которой бегали кольца собачьих цепей. Бюджетный вариант охраны работал безотказно. На корме одной из барж и вовсе обнаружились мужики с дробовиками на коленях.