— А кого тогда щипать? — спросил Упырь.

— Шерстить будем «шерстяных», — жестко произнес я. — Тех, кто богат, и при этом сам нечист на руку. Барыг, которые обманывают людей. Приказчиков, ворующих у хозяев. Хозяев — они всегда обманывают простых. Казнокрадов. Воров, в общем. И знаете почему?

Все молчали, пытаясь понять, куда я клоню.

Усмехнувшись, я продолжил:

— Не поняли? Так я поясню. Если ты украдешь у вора или у жуликоватого приказчика — он не побежит жаловаться. Он сам в грязи по уши. Будет молчать и терпеть. Так и проблем меньше, и жирнее. Вспомните ту лавку: мы наказали гниду, взяли товар, и никто нас не ищет. Потому что у приказчика самого рыльце в пуху.

Кот задумчиво почесал затылок. В его глазах впервые за ночь промелькнуло нечто похожее на уважение.

— Толково рассуждаешь, Пришлый, — медленно произнес он. — Шерстить шерстяных… В этом и правда есть резон.

— А теперь последнее. — Я выпрямился, чувствуя, что зацепил их. — Мы здесь не навсегда. Этот сарай, крысы, холод — все это временно. Моя цель — вытащить нас всех в люди. Не на каторгу, а в нормальную жизнь. Я хочу, чтобы через год вы ходили в сюртуках, жрали досыта и спали на чистых простынях в тепле, не ходили с оглядкой. Кто со мной — тот поднимется.

Повисла тишина. Парни переваривали. Для них, привыкших жить одним днем, перспектива чистых простыней звучала как сказка про молочные реки. Но сказка была красивая, черт побери. На фоне нашей реальности — самое то.

Увы, была у меня еще одна тема для разговора. Самая неприятная.

— Есть еще одна новость. Паршивая, — произнес я, внутренне напрягаясь. Сейчас, пожалуй, начнется…

Парни замерли, повернувшись ко мне. Плохих известий и так уже было предостаточно.

— Казарма моя — все, — бросил я в тишину. — Приют, где я раньше телепался, закрывают.

— Как закрывают? — встрепенулся Упырь.

— Насовсем. — Я зло сплюнул на доски. — Мирон Сергеевич, управляющий, выгреб кассу подчистую. Проигрался в пух и прах и сбежал, поджав хвост.

Я сделал паузу, давая им осознать.

— Старших, таких как мы, вышвырнут за ворота без паспортов. Большинство попадет прямиком в лапы к упырям вроде Козыря, девки отправятся на панель с «желтым билетом». А мелких… — Я понизил голос. — Мелких сдадут в казенный приют на Выборгской.

По рядам прошел тяжелый, надсадный вздох.

— Возьмем их под крыло, — жестко объявил я. — Не всех, конечно, весь приют мы не потянем — пупок развяжется. Но своих надо поддержать. Тем, кому совсем идти некуда, мы приютим. Будем греть, пока на ноги не встанут.

Кот медленно выпрямился.

— Пришлый, ты белены объелся? — Голос его был тихим, но злым. — Ты в кошель наш заглядывал?

— Верно, — глухо донеслось из угла, где сидел Упырь. — Нам бы самим выдюжить…

Я спрыгнул с бочки и подошел к Коту вплотную. Он не отшатнулся, хотя я видел, как напряглись жилы на его шее.

— О как говоришь? — тихо спросил я. — А теперь послушай. Своих не бросают. Если я сейчас отвернусь, пока они тонут, грош мне цена. Они меня другом считают, если я их брошу сегодня, как вы можете верить, что не брошу вас. Вытянем.

Кот открыл рот, чтобы возразить, но я перебил его, добавив в голос стали:

— Дело не только в жалости. Вы смотрите под ноги, а я смотрю вперед. На тех, кому можно спину доверить.

Я сжал кулак перед самым носом Кота:

— Мы строим не банду щипачей. Нам нужна сила. А люди — это единственный стоящий товар.

— Красиво стелешь, — процедил Кот, но в его глазах я увидел сомнение. — Только жрать хочется каждый божий день.

— А вот тут, — я криво усмехнулся, — все иначе. Ради того, чтобы малые не сдохли, у меня рука не дрогнет. Ради своих я на многое пойду. Надо будет — барыге глотку перегрызем. Если для выживания надо, так и сделаем. Это и будет наша правда. Бог, если он есть, разберется. А нет — так черти в аду нас и так заждались.

Повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как ледяная вода мерно плещется о сваи под гнилым полом.

— Грех не помочь, — вдруг прогудел Сивый из своего угла. — В деревне, коли изба горит, всем миром тушат. А тут… Бог увидит — простит за остальное. А коли новый дом строят, так тоже всем миром!

Кот шумно выдохнул, понимая, что остался в меньшинстве. Но, судя по всему, он не слишком расстроился.

— Ладно, Пришлый. Твоя взяла. — Он махнул рукой. — Но крутиться нам теперь придется, землю носом рыть.

— Зато спать будем спокойно, — кивнул я. — И, Кот, давай так: это был последний раз, когда ты вякнул что-то поперек меня. Есть вопросы — я готов говорить. Но вот это «белены объелся» — не надо. Это, может, спервоначалу и не заметно, но я тебя и чутка постарше, и сильно поумней.

Кот сделал понимающую гримасу и коротко кивнул.

Хорошо, с этим решили. Теперь пора было переходить от слов к делу. Болтология — это, конечно, хорошо, но ничто так не укрепляет веру в вожака, как реальная добыча здесь и сейчас.

Кивком я подозвал Упыря. Пацан подошел, настороженно косясь на трофей в моих руках — тот самый пиджак Жиги, который я так неаккуратно сдернул с Кремня.

— Держи, — швырнул я ему тяжелую одежу. — Заслужил. Ты сегодня хорошо сработал, глазастый. Носи.

Упырь схватил пиджак обеими руками, не веря своему счастью. И тут же, путаясь в рукавах, натянул обновку.

Зрелище было, конечно, аховое. Жига всегда был кабаном, отъевшимся на казенных харчах, а Упырь — жилистый, тощий, одни кости. Пиджак висел на нем мешком, плечи сползли куда-то к локтям, полы били по коленям. Он и впрямь напоминал огородное пугало, сбежавшее с грядки. Но в его глазах светилась такая гордость, что я понял: за меня он теперь порвет любого.

Остальные смотрели с завистью, но без злобы. Урок усвоен: служи Пришлому — и будешь в доле. Механизм запущен, лояльность начала приносить первые плоды.

— Так, хорош любоваться, — хлопнул я в ладоши.

Первым делом я ткнул пальцем в Сивого:

— На тебе вся житуха. Будешь следить за порядком и остальными пока меня рядом нет. Возле вала где свинец копали инструмент остался надо перепрятать, а то эти утащат, — мотнул головой. Еще новое место присмотри где свинец плавить. И возле моста в тайнике чай оставался. Надо тихо посмотреть не вернулись ли эти полудурки туда. Если их нет. Перепрятать чай. Если они там, то в одного не суйся.

Сивый солидно кивнул. Ему роль «завхоза» была по душе. Порядок он любил больше, чем воровскую вольницу.

— Кот. — Я повернулся к своему главному скептику. — Ты у нас по карманным делам. И по хозяйству — отвечаешь за харч.

Достав из кармана полтинник, кинул ему.

— Вот тебе деньги на прокорм. Купи хлеба, сала дешевого, может, обрезков колбасных или требухи. Но на Сенную не суйся. Бери в мелких лавках тут, на Песках. И смотри мне, — я прищурился, — сдачу до копейки верни. Проверю. Если хоть грош к рукам прилипнет — обижусь.

Кот ловко поймал монету и усмехнулся:

— Да я уж понял, что бывает, когда ты обижаешься. Морду Кремню ты знатно расписал! Все будет. Только мне на «карманные дела» напарник нужен, да не один. Мы раньше с Рыжим и Упырем марвихеровали!

Замечание было верное. Карманники не работают в одиночку. Обычно «щипач», захватив краешек бумажника жертвы, дает сигнал напарнику. Тот должен толкнуть «пассажира» плечом, да так ловко, чтобы развернуть его корпус. При этом бумажник сам выскальзывает у него из кармана. После этого «щипач» должен тут же передать его другому сообщнику, чтобы остаться не при делах.

— Ладно, бери Упыря, да еще кого-нибудь выучите в помощь. Идет?

— Идет!

— Вот и ладушки. А ты, Шмыга, — я посмотрел на мелкого, — будешь нашим бегунком. Крутись у сарая, играй в камешки, ковыряй в носу, но смотри в оба. Если увидишь городового, который слишком часто сюда косится, или другие какие подозрительные рожи — свистнешь. Понял?

— Ага, — шмыгнул носом лазутчик.

Затем я оглядел себя. Видок все равно был босяцкий. Сунул стилет в рукав, холодная тяжесть кастета оттянула карман, да и рукав порван. Основную заначку на черный день я перепрятал поглубже, в потайной карман, подшитый изнутри Варей. Доверять их кому-то, даже Сивому, было рано. В нашем деле лишнее доверие — верный путь на кладбище.