— Ты чего? — тихо спросил он, и голос его задрожал. — Ты чего творишь?

— Капитал коплю, — отрезал я. — На дела разные. Опять же, зима на носу. Прожрем сейчас — сдохнем потом.

— Да пошел ты со своей зимой! — вдруг взвизгнул он. — Мы не спим, спины гнем!

Он ткнул черным пальцем мне в грудь, оставив грязный след на чистой рубахе.

— Мы ночью землю грызли! Днем у костра жарились, свинцом дышали, пока ты прохлаждался! У меня руки в волдырях, спина не гнется! А ты все в кубышку⁈

Штырь шагнул ко мне, его трясло от бешенства и обиды. Это была правда — его правда. Он пахал как вол, а «барин» забрал кассу.

— Ты нас за кого держишь? Дай долю! Я выпить хочу! Имею право, заработал!

— Ты, Штырь, пасть захлопни. — Я говорил тихо. — Ты горбатился? Да. А кто договорился? Кто сбыт нашел? Если бы не я, ты бы эти слитки сейчас под подушкой прятал и с голоду пух.

— Ты вор! — заорал он. — Кремень! Ты чего молчишь⁈

Он резко повернулся к атаману.

— Кремень, скажи ему! Мы ж с ног валимся! А он все себе⁈

Атаман сидел неподвижно, глядя на жалкую горсть мелочи. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он устал не меньше Штыря. Ему тоже хотелось водки, хотелось упасть и забыться. Но…

— Кремень! — требовательно рявкнул Штырь.

Атаман медленно поднял на него налитые кровью глаза.

— Пришлый дело говорит, — глухо, через силу выдавил он.

Штырь задохнулся от возмущения.

— Чего?..

— Дело говорит. Пропьем сейчас — завтра опять лапу сосать. У Пришлого голова варит. Деньги — на дело. Да и откупаться, случись чего. Я в дядин дом не хочу!

Я выдохнул. Кремень выдержал.

— Хочешь свою долю сейчас? — Я выудил из котловой кучи двадцать копеек и швырнул на ящик. — Забирай. Иди в кабак, нажрись. Но назад хода нет. Если берешь деньги сейчас — ты больше не с нами. Живешь своим умом.

Монета звякнула и замерла.

Штырь смотрел на нее. Двадцать копеек. Или… или остаться в доле.

— Подавись… — прошипел он с лютой ненавистью. — Ладно. Твоя взяла.

Он резко развернулся и, шатаясь от усталости, ушел в темноту угла, упав на тряпье лицом вниз.

— Вот и славно. — Я сгреб мелочь и протянул Кремню. — Держи. Завтра выдашь на еду. А я спать.

Конфликт был погашен, но не ситуация.

Интерлюдия

Ночь на старом валу была темной, хоть глаз выколи.

Раздавалось только тяжелое дыхание и глухой, чавкающий звук лопат, вгрызающихся в слежавшуюся землю.

Штырь копал зло, остервенело. Вгонял штык в грунт так, словно это было брюхо Пришлого. Рядом пыхтел Бекас, а чуть поодаль возился Кот, выбирая из отвала тяжелые серые катышки.

— Почти тридцатник… — прошипел Штырь, вытирая пот грязным рукавом. — Сука, целковых. А нам — по двадцать копеек? Да на баню?

Он сплюнул в яму.

— Я эти двадцать копеек ему в глотку забить готов.

Бекас, опершись на черенок, испуганно оглянулся в темноту.

— Тише ты, Штырь… Услышит кто.

— Кто услышит? — огрызнулся тот. — Шмыга? Вон он, торчит на бугре, как суслик. Ветер от нас, ни хрена он не слышит.

Штырь кивнул в сторону силуэта, маячившего метрах в пятидесяти, на самом гребне вала. Шмыгу отправили на шухер — следить. Пацан стоял честно, вглядываясь в темноту, и даже не подозревал, что за его спиной делят шкуру неубитого медведя.

— Слышь, Штырь. — Кот подошел ближе, прижимая к груди горсть свинцовой картечи. — А может, позовем его? Пацан он шустрый, таскать поможет. Быстрее управимся.

— Ага, щас. — Штырь криво усмехнулся, кашляя в кулак. — Разбежался. Ты ему слово скажи — он через пять минут, поди, все и перескажет.

— С чего бы? — удивился Бекас. — Он же наш.

— Был наш, — отрезал Штырь. — А теперь он пес цепной. В рот этому Пришлому заглядывает, как боженьке. Тьфу, смотреть противно.

Штырь шагнул к подельникам, понизив голос до змеиного шепота:

— А кто он такой, этот Пришлый? Откуда взялся на наши головы? Пришел да командует… Мы здесь годами выживали, а он — барин нашелся. «Капитал коплю»… Знаю я эти капиталы. Наберет общак потуже — и свалит. Ищи ветра в поле. А мы тут сдохнем.

Бекас переступил с ноги на ногу. Зерно сомнения упало куда надо.

— И что делать-то? — спросил он. — Свинец-то ему нести ж. Утром спросит.

— Ему — пуд снесем, чтоб не гавкал, — прищурился Штырь. — А остальное — себе в карман. Сами продадим, уж найдем кому!

— Так дешево берут, — засомневался Кот. — Полтину за пуд, не больше.

— Зато это наша полтина! — рявкнул шепотом Штырь, хватая Рыжего за грудки. — Понимаешь, дурья башка? Ни с кем делить не надо! Ни в какой «общак» сдавать не надо. Нарыл, сдал, получил — и в карман. Хочешь водки? Хочешь жрать от пуза? Прямо сейчас, а не когда Пришлый решит.

Бекас сглотнул, представив хрусткую булку и кусок мяса.

— А если Пришлый узнает? — пискнул он. — Кремень башку оторвет.

— А как он узнает? — ухмыльнулся Штырь. — Шмыга не слышит. Мы ему скажем, что мало накопали, земля, мол, твердая. А товар я в нычке припрячу, пока вы дрыхнуть будете. Снесу на продажу сам.

Он обвел взглядом подельников.

— Короче. Кто со мной — тот при деньгах и при воле. Кто нет — идите дальше Пришлому сапоги лизать за корку хлеба. Ну?

Бекас переглянулся с Рыжим.

— Мы с тобой, Штырь, — выдохнул Бекас. — К черту Сеню. Своя рубаха ближе.

— Вот и лады, — оскалился Штырь. — Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.

Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.

Интерлюдия

Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.

Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.

За накрытым столом сидел Козырь.

Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.

Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян — белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.

Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.

В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.

В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.

Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.

Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:

— Войди.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.