Биотехноиды АВАК продолжали держаться рядом, сохраняя дистанцию. Они не проявляли агрессии, но и не теряли интереса. Их поведение напоминало наблюдение: корректировка маршрутов, подстройка патрулей, включение новых объектов в расчёты обороны.

— Я думаю, что они считают охотников частью среды, — доложил Баха на совещании. — Не своими, но и не угрозой. Фактор, который нужно учитывать.

— Пусть учитывают, — сказал я. — Мы будем делать то же самое.

Лаборатория над складом криокапсул выдавала первые отчёты. Поверхностное сканирование, анализ материалов, остаточные энергетические следы. Активности не фиксировалось, но общее впечатление у всех совпадало: это было не хранилище и не тюрьма. Просто груз, который перевозили по какой-то надобности, и который попал в чужие руки. При этом медики настаивали на том, что большая часть коконов уже давно погибла и только небольшая часть биологически ещё возможно жива. Но при этом, то что они живы, по их мнению, не значило, что они функциональны. У любого продукта есть срок годности, а миллионы лет, даже при хорошем хранении — это слишком много. Они настаивали на вскрытии некоторых образцов.

— Хорошо. Готовьте план операции по вскрытию наиболее поврежденного кокона, а пока я его не увижу и не одобрю, продолжаем наблюдение, — ответил я. — Нам ошибиться нельзя, делаем всё без спешки.

Когда у меня наконец выдалось время просто посидеть в рубке линкора и посмотреть на карту системы, она уже выглядела иначе. Колония на Мидгарде разрасталась. Появилась орбитальная лаборатория и база на безжизненной планете. Развернувшиеся на полную мощность автоматизированные заводы клепали нужное нам оборудование и технику, к перерабатывающим комплексам по расписанию причаливали корабли, подвозящие добытые в системе ресурсы. Сеть обороны нашего нового дома разрасталась с геометрической прогрессией. На дежурство встали новые эскадрилий перехватчиков и минные поля, на орбите Мидгарда начала строиться первая орбитальная крепость. Две верфи для сборки крупных кораблей и станций тоже уже были заложены. Колонисты трудились не покладая рук, чтобы обезопасить свой новый дом. У нас были трофейные охотники и управляющий хаб захваченный у СОЛМО, службу несла лояльная, но внимательная сеть АВАК. А еще, у нас была гигантская свалка. Невидимый из системы Жива, гигантский, практически неисчерпаемый источник знаний, ресурсов, и возможно даже союзников в нашей борьбе за выживание.

План вскрытия принесли мне через три дня после моего разрешения. Не в виде красивого доклада — в виде сухого пакета процедур, контрольных точек и длинного списка условий, при которых операция должна быть немедленно прекращена. Последний раздел был самым объёмным.

Я пролистал схему, задержался взглядом на пометках.

— Берёте погибший, отработаем на нем, — уточнил я. — Без спорных вариантов.

— Да, — подтвердил старший медик. — Кокон с нулевой биологической активностью. Симбиот внутри мёртв. Мы это проверили по всем доступным параметрам.

— Тогда начинайте, — разрешил я.

Вскрытие решили проводить в орбитальной лаборатории — в самой изолированной секции, где даже воздух был условным понятием. Людей внутри не было. Только операторы за защитными экранами и автоматические манипуляторы в камере.

Сам кокон лежал на ложементе, зафиксированный в трёх осях. Оболочка — потемневшая, местами с микротрещинами. Внутренние датчики подтверждали: никакой активности. Ни электрической, ни биологической. Полная тишина.

Манипуляторы начали с очистки поверхности. Оболочку аккуратно сняли от налёта, чтобы датчики видели реальную структуру материала. Затем — разметка.

Первый разрез сделали микроинструментом — не режущим, а расслаивающим. Оболочка не сопротивлялась, но и не «лопалась». Она расходилась медленно, как плотная ткань, утратившая эластичность. На втором этапе манипуляторы углубились до внутреннего слоя.

— Внешний барьер мёртв, — подтвердил медик. — Деградация завершена. Внутренний — пассивен.

— То есть, сюрпризов не ожидаем? — спросил Заг. Его допустили к наблюдению, но держали подальше от прямого управления. Он стоял рядом со мной, опираясь на поручень.

— Ожидаем всегда, — ответил Баха. — Но не от этого.

Внутренний слой вскрыли не сразу. Сначала подали серию тестовых импульсов — давление, температура, химический состав. Никакой реакции. Тогда дали разрешение. Оболочка раскрылась. Внутри не было тела. Там лежал симбиот. Свернувшийся, потускневший, утративший форму активной структуры. Он напоминал плотный органический узел — нечто среднее между нервным сплетением и биомеханическим агрегатом. Никаких движений. Никаких импульсов. Даже остаточные сигналы были на уровне фонового шума.

— Подтверждаю, — сказал медик. — Симбиот погиб давно. Не при вскрытии и не при транспортировке. Смерть — до попадания к нам.

— Причина? — спросил я.

— Пока неизвестна. Возможен обрыв связи с носителем. Или принудительное отключение. Или истощение ресурса.

Медик проводивший операцию приблизил изображение.

— Обратите внимание, — сказал он. — Структура частично разрушена, но не разложилась. Это не «труп». Это… выключенный механизм, который не умеет разлагаться. А вообще он выглядит как будто… будто его извлекли из тела. Смотрите, вот тут видны микроразрывы. Видите?

Заг медленно выдохнул.

— Значит, их уже использовали? — спросил он.

— Похоже на то, — подтвердил я.

Манипуляторы начали отбор проб. Только внешние слои. Только мёртвые участки. Никакого вмешательства в центральный узел. Даже сейчас, когда объект был явно неактивен, мы не спешили. Я смотрел на голограмму со вскрытым коконом и думал. Симбиот был мертв. И возможно мертв как раз из-за того, что его извлекли из тела носителя. По крайней мере с нашими именно так и случится, если кто-то попробует их отделить. А может в ранних версиях была возможность удалить паразита? Вопросы… Но ведь кокон, в котором он находился, подавал признаки активности, когда мы его забирали! Хотя это же только контейнер… Неужели мы нарвались на корабль, перевозивший списанное оборудование⁈

— Заканчивайте с этим, и готовьте на вскрытие следующий! Все погибшие вскрыть и проверит! — Принял я решение — Мне нужно знать, есть ли среди этих штук те, которые раньше не использовали.

Манипуляторы остановились, замерли в исходных позициях. Камера снова стала выглядеть пустой и стерильной, будто ничего необычного в ней и не происходило. Только на экранах висела разрезанная структура — немое доказательство того, что мы имеем дело не с «узниками», а с чем-то совсем другим.

— Принято, — сухо ответил медик. — Начинаем сортировку. Критерии: степень деградации, следы интеграции, остаточные каналы связи.

— И ещё, — добавил я. — Отмечайте любые признаки того, что симбиот не был подключён к носителю. Даже косвенные.

Он кивнул. Для него это была просто ещё одна строка в протоколе. Для меня — возможная точка опоры.

Следующие вскрытия пошли быстрее. Уже без пауз, без напряжённого ожидания. Первый — полный ноль. Второй — то же самое. Третий… Баха поднял руку.

— Стоп. Подождите.

Изображение увеличилось. Внутренний узел был разрушен сильнее, чем у первого образца, но характер повреждений отличался. Не аккуратные микроразрывы, а хаотичная деформация, словно структуру «выдрали» с усилием.

— Это не штатное извлечение, — сказал он. — Если вообще можно говорить о «штатном». Тут было сопротивление. Симбиот пытался удержаться.

— То есть носитель был жив? — спросил Заг.

— Или умирал, — ответил Баха. — И симбиот не хотел его отпускать.

Я молча смотрел на галограмму. В голове постепенно складывалась неприятная картина.

— Продолжайте, — сказал я. — Идите дальше по списку.

К шестому вскрытию стало ясно: почти все погибшие симбиоты не просто «отключены». Их использовали. Подключали, эксплуатировали, а потом извлекали — грубо или аккуратно, в зависимости от задач. Контейнеры, коконы… это была тара. Упаковка для перевозки инструмента.