— СОЛМО хранили использованные симбиоты, — подвёл итог Баха.

Тишина повисла тяжёлая. Даже Заг перестал задавать вопросы.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Теперь главное. Есть ли исключения?

Ответ пришёл не сразу.

— Есть, — медик вывел на экран другой образец. — Несколько. Очень немного. Вот этот, например.

Контур симбиота был цел. Структура — плотная, замкнутая. Следов интеграции с носителем — ноль. Ни микроканалов, ни повреждений, характерных для подключения.

— Он… новый? — уточнил я.

— Не уверен, — покачал головой Баха. — Скорее… нераспакованный. Как заводская комплектация. И он мёртв. Но умер не от извлечения.

— А от чего? — спросил Заг.

— От времени, — ответил медик. — Или от отсутствия носителя. Если ему вообще он нужен.

Я откинулся в кресле и медленно выдохнул.

— Значит так, — сказал я. — Картина меняется. Эти коконы — склад расходников. Симбиоты как интерфейс, как инструмент для работы с сетью АВАК. Использовал — снял — сложил. Или не снял. С нашими такое точно не прокатит.

— Да — Подтвердил старший медик, который кстати тоже являлся носителем симбиота — С нашими не получится. Мы исследовали и меня, и Зага, и пришли к выводу, что извлечение невозможно. Мы и оставшиеся четыре кокона полученные от ядра сканировали, те, что остались в резерве. Мне совершенно очевидно, что разница между ними в несколько этапов эволюции. Эти можно извлечь, наши нет, эти имеют меньше нейронных связей, у наших их миллионы, эти настроены как управляющие, и других функций не имеют, а наши способны на многое, вплоть до построения экзоскафандра вокруг носителя, регенерации, генерации полей и излучений. Отличий множество. Но теперь, получив образцы первого поколения кокона, и самого симбиота, получив данные о строении симбиотов, в нашей биолаборатории мы можем попытаться вырастить что-то подобное. Еще бы нам кокон от ядра вскрыть…

— Нет! — Отрезал я — Их у нас всего четыре осталось, и неизвестно, сможем ли мы получить новые. Пока я запрещаю препарировать живых. Работайте с тем, что есть, пока этот массив данных обработайте и разберитесь что к чему, а дальше посмотрим.

Я поднялся.

— Продолжаем вскрытия. Только погибшие. Живые — не трогать. Ни при каких условиях. И готовьте отдельный отчёт по тем, кто не был использован. Мне нужно понимать, чем они отличаются.

Я уже выходил из рубки, когда Федя снова дал о себе знать — коротким, резким пакетом ощущений. Интерес. Именно так можно было описать то, что я почувствовал. Сеть АВАК внимательно следила за тем, что мы делаем. И, судя по всему, начинала что-то понимать.

Отчёт по вскрытиям лёг мне на стол через двенадцать часов. Сухая выжимка фактов, графики деградации, схемы повреждений и один аккуратный, почти издевательский вывод, выделенный особо.

«Причина неудач СОЛМО при работе с трофейными симбиотами: повторное использование».

Я пролистал дальше.

Картина складывалась логичная. Симбиоты, которые СОЛМО пытались применять для перехвата и подавления сети АВАК, не были «новыми». Почти все — с остаточными следами интеграции. Нарушенные каналы, изношенные управляющие узлы, деградировавшие интерфейсные слои. Они были рабочими… когда-то. Но симбиот, как выяснилось, не был универсальным инструментом. Он подстраивался под носителя, под его биохимию, под нейронную архитектуру. И после этого — менялся необратимо.

— Проще говоря, — пояснял Баха на совещании, тыкая в диаграмму, — симбиот не «перепрошивается». Он адаптируется один раз. Потом всё. Для нового носителя он либо бесполезен, либо опасен. А чаще — и то и другое.

— Поэтому у СОЛМО всё шло через жопу, — мрачно подытожил Денис. — Они пытались засунуть изношенный интерфейс в чужую голову.

— Именно, — кивнул Баха. — Отсюда и отказы, и сбои. Симбиот не принимал нового носителя, а носитель — симбиота.

Я откинулся на спинку кресла.

— Значит, те бедолаги, которых мы вывезли из хранилища… — начал я.

— … были расходным материалом, — закончил за меня медик. — Подключили. Получили эффект. Изучили. Лабораторные мыши. Это, как если бы выдернуть сердце из груди и заставить его качать кровь в чужом теле. Не донорское сердце, а просто, первое попавшееся. Оно может поработать. Немного. Но это уже не жизнь.

В комнате повисла тишина.

— Но есть исключение, — продолжил он и вывел на галограф тот самый отдельный кокон.

Тот, который Баха с первого взгляда велел изолировать.

— Этот образец, — сказал медик, — единственный, где мы зафиксировали устойчивую биологическую активность. Низкую, но стабильную. Симбиот жив. Более того… он целостен.

Изображение увеличилось. Структура внутри кокона выглядела иначе. Не изношенной. Не «чинёной». Узлы — симметричные. Контуры — чистые. Никаких следов прежней интеграции.

— Он никогда не был подключён к носителю, — сказал Баха. — Это природный экземпляр. Исходное состояние.

— То есть… — Заг медленно выдохнул. — Это «заводская версия».

— Если уместно так говорить, — кивнул Баха. — Да. Единственный.

Я посмотрел на кокон, зависший в голографическом поле.

— Поэтому он вам не понравился? — спросил я.

— Нет, — честно ответил Баха. — Не понравился он мне потому, что он был зафиксирован по другом, на нем есть отметки, которых нет на других. Я думал, что он бракованный или поврежденный, а он оказался единственный правильный. А всё остальное — нет.

Медик добавил:

— И ещё. Судя по динамике активности, он не деградирует. Он… ждёт.

— Чего? — спросил Денис.

— Носителя, — ответил медик.

Я закрыл отчёт. Теперь всё встало на свои места. СОЛМО проиграли не потому, что симбиоты были плохими. Они проиграли потому, что пытались использовать то, что уже прожило свою единственную жизнь. Они не поняли главного: симбиот — не оружие и не модуль. Это партнёр. И второй попытки он не даёт. Я поднялся.

— Значит так. Этот кокон — под максимальную изоляцию. Без вскрытий. Без тестов. Любая активность — доклад мне лично. И никому, — я сделал паузу, — никому пусть даже не приходит в голову примерять его на живого человека. Пока мы не разберемся, как это повлияет на наше взаимодействие с АВАК.

Все молча кивнули.

Когда совещание закончилось, я остался один и ещё раз посмотрел на изображение кокона. Единственный живой. Единственный неиспользованный. Единственный, который изначально был таким, каким симбиот и должен быть.

Я долго смотрел на голограмму, пока она не погасла сама — по таймеру. Комната снова стала обычной: стол, кресло, тишина, еле слышный гул систем жизнеобеспечения. И ощущение, что мы только что заглянули не туда, куда стоило.

Федя не вмешивался. Он не комментировал, не задавал вопросов. Но я чувствовал его присутствие — как ровный фон, как внимательный взгляд из-под кожи. Всё обычно знающий про АВАК помощник не мог мне ничего подсказать, он сам не знал ответов.

Через сутки пришёл дополнительный пакет от биолаборатории. Уже не первичный анализ. Сравнение. Попытка понять, почему именно этот.

Оказалось, всё ещё проще — и страшнее.

Все «использованные» симбиоты несли в себе одинаковый маркер: след принудительной инициализации. Не подключения — именно запуска. СОЛМО не ждали, пока симбиот сам войдёт в фазу контакта. Они форсировали процесс. Давили. Подавляли собственные механизмы выбора. Симбиот подстраивался — потому что не мог иначе. А потом… ломался. Тот самый, изолированный, был другим. У него не было следов старта. Он не был активирован. Его не трогали. Его просто перевозили. И судя по всему механические руки СОЛМО до него не добрались.

Самое неприятное открытие ждало в конце отчёта.

Активность «правильного» симбиота медленно, но стабильно росла. Не экспоненциально. Не скачками. А как у живого организма в состоянии ожидания: редкие импульсы, тестирование среды, пассивное сканирование. Он ощупывал пространство вокруг себя. Не физически — информационно.

— Он чувствует АВАК, — сказал Баха. — Не напрямую. Но… откликается. Как будто узнаёт.