Расчетная максимальная скорость батискафа составляла четыре километра в час, но сопротивление движению, возникающее при разматывании каната, снижала скорость вдвое, хотя и эта скорость была вполне достаточной, так как идти батискафу предстояло недалеко.

Вайланд с удовольствием предоставил мне вести батискаф. Большую часть времени он смотрел с некоторым опасением в боковой иллюминатор. Ройал же не отрывал от меня своего единственного здорового и немигающего глаза. Он отмечал все малейшие движения с моей стороны, но действовал он так скорее по привычке, его невежество относительно принципов устройства и вождения батискафа было абсолютным. Даже когда я настроил систему регенерации воздуха на минимум, то и это мое действие не вызвало у него никакой реакции.

Морское дно  медленно проплывало под нами, до него было около четырех метров. Свет ламп кабины батискафа, льющийся через иллюминаторы, и свет двух прожекторов достаточно хорошо его освещали. Подводные скалы и коралловые рифы, колонии губок. Лениво проплыли два морских окуня, не обращая на нас никакого внимания, направляясь по своим делам. Гибкая, как змея, барракуда, извиваясь узким серебристым телом, подплыла к нам, ткнулась зубастой головой в иллюминатор и, словно не веря своим глазам, целую минуту заглядывала внутрь. Косяк рыб, похожих на скумбрию, какое-то время плыл рядом с батискафом, и вдруг мгновенно исчез, словно его снесло сильным порывом ветра. Его спугнула акула с носом в форме бутылки, величественно проплывшая мимо.

Ровно через десять минут после того, как мы тронулись в путь, морское дно внезапно начало понижаться и вскоре исчезло. Я понимал, что это лишь обман зрения. Вайланд наверняка заставил специалистов, которых он нанимал, сделать топографическую съемку дна океана в этом месте раз десять, не менее, и если он сказал, что угол равняется приблизительно тридцати градусам, значит так оно и есть. Тем не менее впечатление, что под нами разверзлась бездна, было ошеломляющим.

— Впадина, — сказал Вайланд вполголоса, и на его гладком лощеном лице заблестели капельки пота. — Давайте вниз, Тэлбот!

Я покачал головой:

— Если мы начнем погружаться сейчас, то будем двигаться параллельно склону, и пространство перед собой мы видеть будем плохо, поскольку наш передний прожектор очень слабый. Вы хотите, чтобы мы врезались носом в какую-нибудь скалу? К тому же мощности наших двигателей не хватит для погружения на такую глубину. Да и зачем это делать? Проще достигнуть нужной точки, и, заполнив соответствующим образом балластные цистерны, совершить погружение. Надеюсь, я все ясно объяснил?

Лицо Вайланда блестело от пота. Он облизнул губы и проворчал:

— Вам виднее, Тэлбот. Поступайте как знаете.

Я и поступил по своему усмотрению: продолжал двигаться горизонтально курсом 222, пока счетчик не показал, что пройдено пятьсот двадцать метров, а потом остановил двигатели и создал незначительную величину отрицательной плавучести, заполнив балластные цистерны. Медленно, но с роковой неумолимостью мы стали погружаться вниз. Вскоре наши прожекторы вновь осветили морское дно. Ни кораллов, ни выступов породы, ничего кроме серого песка и длинных темных полос ила.

Прекратив прием балласта, добившись нулевой плавучести, я вновь включил двигатели на половину их мощности и начал медленно, двигаясь зигзагами, то наматывая канат на барабан, то сматывая, прочесывать морское дно. Долго мне искать не пришлось. Просто повезло. Оказавшись над целью, я выключил двигатели, и опять стал заполнять балластные цистерны. Батискаф пошел вниз и тяжело зарылся в черный ил рядом с самолетом.

Самолет более чем на метр погрузился в ил. Правого крыла не было: видимо, оно отлетело, когда самолет ударился о воду. Кончик левого крыла обломлен, но хвостовое оперение и фюзеляж были практически целые, если не считать изрешеченной пулями носовой части и разбитых стекол кабины. Это наглядно демонстрировало, как погиб самолет. Передний иллюминатор батискафа был не более чем в двух метрах от разбитых окон кабины самолета и почти на одном уровне с ними. Внутри я различил два скелета — один, на месте пилота, все еще сохранял вертикальное положение (его удерживали ремни), а другой — рядом с ним — сильно подался вперед и был почти не виден.

Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я практически отключил систему регенерации воздуха, но дышать уже стало трудно. Ни Вайланд, ни Ройал, казалось, не замечали этого. Возможно, они думали, что в этих условиях так и должно было быть. Скорее же всего, они вообще не заметили этого. Они были полностью поглощены тем, что видели в ярком свете прожектора через передний иллюминатор.

И только одному Богу известно, как я был поглощен этой картиной. Сотни раз задавал я себе один и тот же вопрос: что буду чувствовать и как буду реагировать, на то, что вижу сейчас. Предполагал все: злость, ярость, ужас, душераздирающую горечь утраты. Но ничего этого не было. Я испытывал только чувство жалости и глубокую грусть. Нет, даже не грусть, а глубочайшую меланхолию, доселе неведомую мне. Возможно, моя реакция не была такой, как я предвидел, потому, что мой ум затуманили водовороты боли. И все же я знал, что причина не в этом. А в осознании того, что меланхолия, вызванная воспоминаниями об утерянном прошлом, — это все, что осталось мне в жизни. Меланхолия и чувство жалости к самому себе, человеку, безнадежно потерявшемуся в пустыне одиночества.

— Чудеса, не так ли, Тальбот? Ну разве не чудеса? — Вайланд, который на время забыл о своей клаустрофобии, довольно потирал руки. — Прошло столько времени, но игра стоила свеч, игра стоила свеч! Подумать только, целый! Я боялся, что его могло раскидать по дну на большой площади. Для такого опытного специалиста, как вы, никаких осложнений тут не предвидится, ведь так, Тальбот? — и не дожидаясь ответа, он тут же отвернулся от меня, не в силах оторвать глаз от самолета. — Замечательно! — повторял он раз за разом. — Просто замечательно!

 — Замечательно. — Согласился я, и твердый, безразличный тон моего голоса удивил меня самого. — Если не считать британского фрегата «Де Браак», затонувшего во время шторма у берегов Делавэра в 1798 году, это самое большое затонувшее сокровище в западном полушарии. Десять миллионов двести пятьдесят тысяч долларов в золотых слитках, алмазах и изумрудах.

— Да, десять миллионов и двести… — голос Вайланда замер. — А откуда… откуда вам это известно, Тэлбот?

— Я знал об этом сокровище еще до того, как вы услышали о нем, Вайланд, — заметил я спокойно.

Оба они мгновенно отвернулись от иллюминатора и уставились на меня. Удивление на лице Вайланда сменилось подозрением, потом в нем начал проглядывать страх. Ройал широко раскрыл свой единственный, плоский, холодный, мраморный глаз. Так широко он еще никогда не раскрывал его.

— Боюсь, Вайланд, что вы не столь проницательны, как генерал. Да и я тоже, если говорить откровенно. Сегодня он меня раскусил, понял, что я не тот за кого себя выдаю.  А хотите знать почему он сделал такой вывод, Вайланд?

— О чем это вы? — хрипло выдавил он.

— Он очень проницательный, наш генерал, — продолжал я, сделав вид, что не заметил, как меня прервали. — Он подметил, что я после прибытия на буровую прятал свое лицо только до тех пор, пока не убедился, что среди встречающих нет опасного для меня человека, а потом я уже лица не прятал. Это с моей стороны было, разумеется, неосмотрительно, и навело его на мысль, что я — не убийца, иначе я прятался бы от всех, и что я уже побывал на Икс-13 и боюсь только кого-то, кто может меня узнать. И в обоих своих предположениях он был прав: я действительно не убийца, и я уже побывал на Икс-13. Сегодня перед рассветом.

Вайланд сник. Ошеломляющий эффект моих слов и то, что из них следовало, совершенно выбили его из колеи. Он был настолько ошарашен, что потерял дар речи. 

—  Генерал заметил и кое-что еще, — продолжал я. — Он заметил: когда говорилось о предстоявшей работе по поднятию этого сокровища со дна моря, то я ни разу не задал самых напрашивающихся, самых очевидных вопросов: какое сокровище надо поднимать и на каком корабле или самолете оно находится и вообще находится ли оно на корабле или самолете. Ведь я не задал ни одного из этих вопросов, Вайланд, не так ли? Снова я проявил легкомыслие, не так ли? Но вы ничего не заметили, Вайланд. Что же касается генерала, он это заметил. И понял: я все это знаю.