Меня чуть не отнесло, но я вовремя успел ухватиться за канат и, держась за него, стал огибать огромную стальную колонну слева. Это было нелегко. Каждый раз, как нос «Матепана» поднимался на волне, канат натягивался и крепко прижимал мою руку к колонне, но, пока мои пальцы целы, я не обращал на это внимания. Когда волны стали ударять мне в спину, прибивая к колонне, я выпустил канат из рук, раздвинул руки и ноги и стал спускаться вдоль опоры в глубину, подобно тому, как конголезский мальчик спускается по стволу высокой пальмы. Эндрю травил спасательный шнур так же искусно, как и раньше. Я спускался все ниже: три метра, шесть метров, передышка, десять метров, передышка, пятнадцать метров, передышка.

Начались перебои в сердце, кружилась голова. То, что я ищу, если оно на этой колонне, висит на проволоке или цепи, которая обмотана вокруг колонны. Вряд ли ее примотали ниже. — Я быстро полупоплыл, полупополз вверх. Остановился, чтобы передохнуть, в четырех метрах от поверхности воды, прильнув к огромной опоре.

От десяти минут, подаренных мне капитаном, оставалось только пять. Мои минуты были почти полностью исчерпаны. И все же это должно находиться на нефтяной вышке, только здесь. Генерал Рутвен сам сказал об этом, а ему незачем было лгать человеку, у которого не было ни единого шанса на побег: генерал хорошо подстраховался. А если даже я мог усомниться в словах генерала, то человек, который принес в комнату поднос с напитками, своей тяжелой поскрипывающей походкой, окончательно убедил меня в правильности моего предположения.

И тем не менее я ничего не нашел ни на танкере, ни под ним. Не было ничего и на самой платформе — я мог бы в этом поклясться! А если этого не было на площадке, значит, оно должно было находиться под площадкой и прикреплено проволокой или цепью к одной из этих гигантских опор, которые поддерживали площадку.

Я старался мыслить как можно быстрее. Какую же из четырнадцати опор они могли использовать? Почти наверняка можно исключить восемь опор, которые держат площадку с буровой вышкой, — там слишком активная деятельность, много света, слишком много глаз и вообще слишком опасно. Следовательно, это должна быть одна из шести опор, поддерживающих площадку для вертолета, к одной из них и пришвартовался «Матепан». Опоры со стороны берега можно отбросить. Там постоянно швартуются корабли, что для скрытных работ большая помеха. Я уже обследовал среднюю из трех опор, обращенных в сторону открытого моря, — ту, к которой был пришвартован «Матепан». Вопрос о том, какую из двух оставшихся мне осмотреть, решился сразу же с помощью очень простого обстоятельства: страховочный линь привязанный к моему поясу, огибал колонну, на которой я находился, слева, это ближе к угловой колонне. — Туда и надо плыть. Я поднялся на поверхность, дернул шнур два раза, давая знать, что его следует немного отпустить. С силой оттолкнулся ногами от колонны и поплыл к угловой опоре, борясь с волнами и течением, которые старались затянуть меня под платформу.

Теперь я понимал, почему так нервничал капитан Занмис — ветер и волны бушевали все сильнее, а мощность мотора его суденышка всего сорок лошадиных сил. Он отвечал и за судно и за команду, а я рисковал только своей жизнью. Тяжелый груз вокруг моей талии мешал плыть, тянул вниз, и я почти выбился из сил, пока сумел преодолеть эти двадцать метров, которые отделяли одну опору от другой. И тем не менее я их преодолел.

Преодолел! Очутившись у угловой опоры и прибитый к ней волной, я снова, подобно крабу, стал спускаться по ее поверхности вниз. И снова не нашел то, что искал. Ничего, кроме гладкой, покрытой слизью поверхности. Я сдался и поплыл наверх.

Перед тем как вынырнуть на поверхность, я остановился, чтобы передохнуть и собраться с мыслями. Я понял, что глубоко разочарован, — видимо, я подсознательно надеялся на этот последний шанс больше, чем сам отдавал себе в этом отчет вначале… Утомленный, я прислонился головой к колонне и с холодной безнадежностью подумал, что все придется начинать сначала. Меня охватила усталость, смертельная усталость. И вдруг в одно мгновение усталость исчезла, как будто ее никогда и не было.

Эта огромная стальная колонна жила! Она звучала! И в этом не было никакого сомнения… Вместо того чтобы быть безмолвной и мертвой, она словно дышала…

Я быстро сдвинул свой водолазный шлем, закашлялся, чуть не захлебнулся проникшей под маску водой и плотнее прижался ухом к холодной стали.

Колонна словно вибрировала от глухого резонирующего звука, и я ощущал на своем виске эту вибрацию. Наполненные водой колонны не вибрируют от какого-либо звука. Они вообще не звучат. Но эта звучала! Без всякого сомнения. В ней не было воды, в ней был воздух! Воздух! Я мгновенно узнал этот своеобразный звук, я не мог не узнать его. Такое ритмическое повышение и снижение громкости было похоже на шум работающего мотора, то усиливающийся, то уменьшающийся, снова усиливающийся и снова затихающий. Много лет назад этот звук был неотъемлемой частью моей жизни, жизни профессионала. — Внутри колонны работал воздушный компрессор, и причем большой мощности! Воздушный компрессор в глубине моря, внутри одной из опорных колонн нефтяной вышки, расположенной в открытых просторах Мексиканского залива. В этом не было сомнения. Решительно никакого сомнения. Я прислонился лбом к металлической поверхности, и мне почудилось, как будто эта вибрация — настойчивый и вопиющий голос, пытается сказать мне нечто важное, что-то очень и очень важное. Голос словно просил меня прислушаться. И я прислушался. Через полминуты, а может быть, через минуту, я внезапно получил ответ, о котором даже не мог мечтать, — ответ сразу на несколько вопросов.… Внезапно все встало на свои места и приобрело смысл. Мне потребовалось время, чтобы понять это, но теперь у меня больше не осталось и тени сомнений.

Я сильно дернул страховочный линь три раза, и через минуту меня подняли на «Матепан». Подняли быстро и бесцеремонно, словно мешок с углем, и не успел я снять акваланг и маску, как капитан Занмис уже рявкнул, чтобы отдали швартовые, переключил двигатель на полную мощность и резко крутанул руль. «Матепан»  яростно рыскал и кренился, потом повернувшись кормой к ветру, направился к берегу.

Десять минут спустя, когда я стянул с себя водолазный костюм, обтерся полотенцем, переоделся и допивал уже второй стакан бренди, в каюте появился капитан Занмис. Он улыбался — то ли от удовольствия, то ли от чувства облегчения. Судя по всему, опасность миновала. И в самом деле, несомый волнами «Матепан», идя кормой к волне, почти не испытывал качки и чувствовал себя вполне надежно при такой погоде. Капитан налил себе с наперсток бренди и впервые с той минуты, как меня втащили на борт, обратился ко мне:

— Ну как, успешно?

— Да… — Я подумал, что такой краткий ответ может обидеть его, и добавил: — Большое спасибо, капитан Занмис!

Он словно засветился улыбкой.

— Вы очень деликатны, мистер Тэлбот. И я благодарен вам за эти слова. Но благодарить вам надо не меня, а нашего доброго друга, который хранит нас всех — всех тех, кто охотится за губками, всех тех, кто в море.

Он чиркнул спичкой и засветил фитилек, который плавал в наполненном маслом керамическом сосуде, стоявшем перед перед застекленной иконкой святого Николая.

Я кисло посмотрел на него. Я, конечно, уважал его набожность, ценил его чувства, но я подумал, что он мог бы зажечь свою лампадку и пораньше.

Было ровно два часа ночи, когда капитан Занмис ловко причалил к деревянной пристани, от которой «Матепан» ушел в море всего несколько часов назад. Небо было совсем темным и ночь так черна, что трудно было различить, где море, а где суша. По крыше каюты барабанил дождь. Я должен был уходить, и уходить немедленно, чтобы незамеченным пробраться в дом. Мне предстоял длинный разговор с Яблонским. Надо было также высушить одежду: мой багаж все еще находился в мотеле. Имелся только один костюм, который и был сейчас на мне. Надо было до наступления утра высушить его. Не мог же я рассчитывать на то, что не увижу никого до вечера, как это случилось накануне. Генерал сказал мне, что объяснит мне задачу, которую я должен буду для него выполнить, через тридцать шесть часов, и этот срок истекал в восемь часов утра. Я попросил у Эндрю его зюйдвестку — рыбацкую штормовку, длинную непромокаемую накидку с капюшоном — в такие дождь и ветер в мокром костюме можно было простудиться. Натянув зюйдвестку поверх костюма, обнаружил что она мне маловата, появилось ощущение, что на мне смирительная рубашка. Я пожал всем руки и, поблагодарив за все, что они для меня сделали, ушел. В четверть третьего, сделав лишь краткую остановку у телефонной будки, я остановил машину на том же самом месте, где брал ее, и зашлепал по середине дороги, ведущей к дому генерала. Тротуаров тут не было, ибо богатые люди, которые жили в этом районе, в них не нуждались. Придорожные канавы вздулись, как реки, и грязная вода, переливаясь через край, хлюпала у меня под ногами. Интересно, как мне удастся просушить ботинки, чтобы к утру они имели приличный вид?