— Отдайте ее, Тэлбот! Немедленно отдайте! — Его плоские мраморные глаза засверкали, рука скользнула за пистолетом.

— Не валяйте дурака! Что вы собираетесь с ней делать! Выбросить в иллюминатор? Вам же от нее не отделаться, и вы это знаете. Но даже если бы вам удалось от нее избавиться, то есть и еще кое-что, от чего вам не избавиться никогда! То, что однозначно вас погубит.

Было нечто в моем голосе, что добило их окончательно. Ройал словно окаменел, а Вайланда всего било мелкой дрожью. Еще я не назвал ничего конкретного, но в этот момент они действительно поняли, что пришел конец.

— Как вам известно, в середине каната, наматываемого на барабан, проходит телефонный провод связанный с буровой вышкой. Теперь гляньте на микрофон. Вы видите, он находится в положении «выкл.». Не верьте глазам своим. Благодаря моим стараниям, микрофон работает постоянно, отключить его нельзя! Именно по этой причине я заставлял вас говорить, повторять многие вещи, вот почему я заставил вас подойти ко мне вплотную, Вайланд! Каждое слово, сказанное тут, передавалось и передается наверх! И каждое слово записывается трижды — на магнитофон, стенографисткой и полицейским стенографом из Майами. Возвращаясь утром с Икс-13, я позвонил в полицию, и перед рассветом они уже были здесь. Видимо, поэтому прораб и инженер нервничали, когда мы прибыли сюда днем. Полицейские прятались здесь двенадцать часов, но Кеннеди знал, где они прятались. А во время трапезы, Вайланд, я сообщил Кеннеди ваш условный стук. Это помогло полиции взять Чибатти и его помощников. И вот теперь все кончено.

Они промолчали. Им нечего было сказать, во всяком случае сейчас. До, них еще не дошла беспощадная ясность моих слов.

— Да, о магнитофонной записи — добавил я. — Обычно в качестве свидетельских показаний в суде она не принимается, но эта запись станет исключением. Каждое сделанное вами заявление было добровольным — вспомните, как это было, и вы убедитесь, что это именно так. Да и в той комнате на буровой вышке будет по меньшей мере десять свидетелей, которые готовы будут принести присягу в ее подлинности и в том, что все сказано было здесь, в батискафе, а не в каком-либо другом месте. Любой прокурор докажет вашу виновность, и присяжные согласятся с ним, им даже не придется удаляться на совещание. А вы знаете, что это означает для вас?

— Понятно. — Ройал вынул свой пистолет. — Выходит, что мы вас не раскусили, Тэлбот! Выходит, что вы оказались умнее нас! Что ж, допускаю! Но вы получите свое и не услышите, как присяжные вынесут нам приговор. Не доживете! Семь бед — один ответ. — Палец, лежавший на курке, напрягся. — До скорой встречи, Тэлбот!

— На вашем месте я не стал бы этого делать! Не стал бы… Разве вы не хотите держаться за ручки электрического стула обеими руками?

— Бесполезный разговор, Тэлбот. Я…

— Загляните в ствол! — посоветовал я. — Хотите, чтобы вам оторвало руку? Сегодня, пока вы были без сознания, Кеннеди забил в ствол свинцовую пробку. Неужели вы думаете, что я совсем уже спятил и беседую с вами, зная, что при вас заряженный пистолет? Впрочем, можете мне не верить, Ройал, и нажать на курок.

Он заглянул в ствол, и его лицо исказила ненависть. За сегодняшний день его лицо уже израсходовало десятилетний запас эмоций и теперь оно ясно сигнализировало о намерениях своего владельца. Я знал, что сейчас он запустит в меня пистолетом, и успел уклониться. Пистолет угодил в плексигласовый иллюминатор за моей спиной, не причинив ему никакого вреда.

— А мой пистолет в порядке, Тэлбот. — Голос Вайланда вообще был неузнаваем. От светской учтивости не осталось и следа. Лицо осунулось, страшно постарело и покрылось сероватым налетом. — Наконец-то вы допустили ошибку, Тэлбот, — он дышал неровно, задыхаясь. — Вам все-таки не удастся дожить…

Он замолчал, так как, не успев вынуть своего пистолета, с удивлением уставился на дуло тяжелого «кольта», приставленного к его лицу между глаз.

— Откуда… откуда он у вас? Это же… это же револьвер Ларри?!

— Был. Вам следовало бы обыскать меня, а не Кеннеди! Разумеется, это револьвер Ларри, того одурманенного наркотиками болвана, который заявил, что он — ваш сын… — Я не сводил глаз с Вайланда. Мне была совершенно ни к чему перестрелка в батискафе, мало ли что могло случиться. — Я отобрал его у Ларри сегодня вечером, Вайланд. Около часу назад, перед тем как убил его!

— Перед тем как… перед тем как…

— Да-да, перед тем как убил его! Я сломал ему шею…

С криком, похожим на рыдающий стон, Вайланд бросился на меня, но реакция его была замедленной, движения медленными, и он рухнул на пол, как только ствол тяжелого «кольта» коснулся его виска.

— Свяжите его! — приказал я Ройалу.

Ройал был достаточно умен, чтобы понять, что сейчас валять дурака нечего. На стенке кабины находилась катушка с запасным электропроводом Ройял воспользовался им. Пока он связывал Вилэнда, я, заполнив соответствующим образом балластные цистерны, замедлил скорость подъема, и батискаф завис на глубине сорок метров. Как только Ройял окончил свою работу и еще не успел выпрямиться, я ударил его кольтом Ларри где-то около уха. Если когда-то и было время на то, чтобы играть роль джентльмена, то это время давно прошло. Я чувствовал себя таким слабым и затерянным в приливах океана боли, что понимал только одно: не смогу я одновременно вести батискаф и следить за Ройалом. Я вообще сомневался, что смогу доставить батискаф куда следует.

И все же мне это удалось. Помню, как пристыковался, как сообщил об этом, запинаясь и не своим голосом, в микрофон, как отдраил люк батискафа. Больше я ничего не помню. Говорят, что нас нашли всех троих без сознания на полу батискафа.

Я вышел из здания суда, спустился по ступенькам и сразу окунулся в спокойное синеющее море теплого октябрьского солнца. Ройалу только что вынесли смертный приговор, и все знали, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Как я и предсказывал, присяжные вынесли решение, не выходя из зала. Следствие продолжалось всего один день, и весь этот день Ройал сидел, словно высеченный из камня, уставившись неподвижными глазами в одну точку. Этой точкой был я. Его пустые мраморные глаза ничего не выражали, когда по просьбе обвинения была прослушана запись из батискафа, где Ройал, стоя на коленях, просил меня сохранить ему жизнь. Такое выражение в этих глазах было и тогда, когда огласили приговор. И несмотря на это, даже слепой мог бы прочесть, что таилось в их глубине. «Вечность — это очень долгий срок, Тэлбот! — говорили эти глаза. — Вечность бесконечна, и я буду ждать!»

Ну и пусть себе ждет? Вечность еще слишком далека от меня, чтобы я стал о ней беспокоиться. Вайланду приговор не был вынесен, ибо судить его было невозможно — поднимаясь из батискафа, Вайланд на сто семидесятой ступеньке просто разжал руки и откинулся назад. Он не издал ни единого крика за все время своего полета вниз.

Выйдя из зала суда, я прошел мимо генерала и его жены. Моя первая встреча с миссис Рутвен состоялась в первый же день, как меня выпустили из больницы, — то есть вчера. Она была очаровательна, добра и бесконечно благодарна. И они предлагали мне все — начиная от самого высокого поста на нефтяных предприятиях генерала и кончая денежным вознаграждением, которого хватило бы на полдюжины жизней, но я только улыбнулся в ответ и отказался от всех предложений. К сожалению, они ничего не могли мне дать — никакие деньги и власть, никакие высокие должности не могли мне вернуть моего прошлого, не могли мне купить то, чего я еще хотел в этом мире, в мире сегодняшнего дня.

Мэри Рутвен стояла на тротуаре рядом с отцовским песчано-бежевым «роллс-ройсом». На ней было простое белое платье, которое стоило не больше тысячи долларов, ее заплетенные, цвета спелой пшеницы волосы венцом лежали на голове, и никогда еще она не казалась мне такой прелестной. Позади нее стоял Кеннеди. Впервые я увидел его в темно-синем, безупречно сшитом смокинге, и, как всегда, одежда сидела на нем так, что ни в чем другом его невозможно было и представить. Дни его шоферской службы миновали. Генерал знал, сколь многим обязана ему семья Рутвенов, — и такой долг не оплатишь самой большой шоферской зарплатой. Я мысленно пожелал ему всяческого счастья — он был славный малый.