— Хорошо, — он ответил с таким хладнокровием, словно я предложил ему поехать со мной на пикник. Этот парень действительно отлично владел собой. — Я скажу обо всем Мэри. Скажу так, как вы хотите, — он на минуту задумался и потом добавил: — Вы сказали, что я суну голову в петлю. Возможно, так оно и есть. Возможно. Но я иду на это по своей воле и считаю, что это должно побудить вас быть откровеннее со мной. Быть честнее по отношению ко мне.

— А я не откровенен? — я не был раздражен, просто почувствовал смертельную усталость.

— Да. Вы не сказали мне всей правды. Хотите, чтобы я приглядел за дочерью генерала? По сравнению с тем, за чем вы охотитесь, Тальбот, безопасность Мэри для вас ничего не значит. Вы оцениваете ее жизнь не дороже двух центов. Если бы ее безопасность действительно имела для вас какое-то значение, вы могли бы спрятать ее, когда позавчера взяли заложницей. А вместо этого привезли обратно. Вместе с тем, предупредили меня, что ей угрожает серьезная опасность. Хорошо, я не спущу с нее глаз. Но знаю, что понадобился не только для того, чтобы охранять Мэри, а еще для чего-то другого.

Я кивнул.

— Да, вы действительно нужны мне. Я вступаю в это дело со связанными руками. Я — пленник и мне нужен человек, которому смог бы доверять. Я доверяю вам.

— Но вы можете доверять Яблонски, — спокойно сказал он.

— Яблонски мертв.

Кеннеди молча уставился на меня. Потом протянул руку, взял бутылку и налил в стаканы виски. Его губы сжались в тонкую линию, похожую на шрам на загорелом лице.

— Посмотрите, — я кивнул на свои залепленные грязью ботинки. — Это земля с могилы Яблонски. Я зарыл его могилу пятнадцать минут тому назад, перед тем, как пришел сюда. Ему выстрелили в голову из мелкокалиберного пистолета. Пуля угодила точно в переносицу. Он улыбался. Вы слышите? Он улыбался, Кеннеди. Человек не станет улыбаться, зная, что за ним пришла смерть. А Яблонский не видел, что за ним пришла смерть. Его застрелили, когда он спал.

Я дал краткий отчет о том, что произошло с тех пор, как ушел из дома генерала, начиная с моей поездки на Х-13 и кончая моим возвращением сюда… Выслушав все, он спросил:

— Ройял?

— Да.

— Вам никогда не удастся доказать это.

— Мне незачем доказывать, — сказал я, почти не сознавая от усталости смысла своих слов. — Ройял никогда не предстанет перед судом. Яблонский был моим лучшим другом.

Кеннеди отлично понял, что это означает, и тихо сказал:

— Не хотел бы я, чтобы вы стали моим врагом, Тэлбот.

Я допил виски. Теперь оно уже не оказывало на меня никакого эффекта. Я чувствовал себя старым, измученным, опустошенным, мертвым.

Кеннеди заговорил снова:

— Что вы намерены предпринять?

— Предпринять? Намерен занять у вас сухие носки, туфли и нижнее белье. Потом вернуться в дом в отведенную мне комнату, высушить свою одежду, надеть на руки наручники, пристегнуть их к кровати и выбросить ключи. Утром они придут за мной.

— Вы сумасшедший! Почему они убили Яблонски?

— Не знаю, — устало ответил я.

— Этому есть только одно объяснение, — настаивал он. — Они убили его, так как обнаружили, что он обманывает их. А если они разоблачили его, должны были разоблачить и вас. Они уже поджидают вас в комнате, Тальбот. Они считают, что вы вернетесь, ведь они не знают, что вы нашли труп Яблонского. Как только ступите за порог, получите пулю в лоб. Неужели не понимаете этого, Тальбот? Господи, неужели вы действительно не понимаете этого?

— Все может быть. Возможно, они все знают обо мне, а возможно и нет, Кеннеди. Ни в чем нельзя быть уверенным наверняка, но может быть и так, что, все зная обо мне, они не убьют меня. Не убьют, пока я им нужен. — Я поднялся на ноги. — Все давай собираться.

Какую-то секунду казалось, что Кеннеди намерен силой задержать меня. Но, видимо, выражение моего лица заставило его изменить намерения. Он дотронулся до моего рукава.

— Сколько платят за такую работу, Тальбот?

— Гроши.

— А вознаграждение, за результат?

— Никакого.

— Тогда, ради Бога, скажите, что заставило такого человека, как вы, взяться за эту безумную работу? — его красивое смуглое лицо выражало тревогу и недоумение, он не мог понять меня.

Я и сам не мог себя понять. И я ответил:

— Не знаю… хотя нет, знаю! И когда-нибудь вам расскажу…

— Вы не доживете до того, чтобы иметь возможность рассказать об этом, — угрюмо буркнул он.

Я взял сухие ботинки и нижнее белье, пожелал ему спокойной ночи и ушел.

В той комнате, в доме генерала, меня никто не поджидал. Я открыл дверь дубликатом ключа, полученным от Яблонски, тихо отворил ее и вошел. Никакого выстрела не последовало. Комната была пуста.

Тяжелые портьеры были так же задернуты, как и при моем уходе, но света я тем не менее не включил. У меня действительно был какой-то шанс, что они не знают о моей отлучке, но, если кто-нибудь увидит свет в комнате прикованного к кровати человека, то наверняка явится проверка. Ведь свет мог включить только Яблонски, а он мертв.

С помощью фонарика я осмотрел пол и стены. Все было так же, как и раньше, — ничто не изменилось. Если кто и приходил сюда, то никаких следов после себя не оставил. Правда, я не особенно-то и надеялся, что следы будут.

Рядом с дверью, ведущей из моей комнаты в комнату Яблонского, был большой электрический камин. Я включил его на полную мощность, повесил на спинку стула свои брюки, пиджак и рубашку, затем поставил стул рядом с камином,  чтобы все просушить. Разделся, насухо вытерся полотенцем. Надел нижнее белье, носки и туфли, которые дал мне Кеннеди. Мокрое нижнее белье и носки затолкал в промокшие ботинки. Открыв окно, насколько мог далеко забросил ботинки в кусты, росшие сзади дома, туда где я еще раньше спрятал рыбацкую зюйдвестку Эндрю, прежде чем подняться по пожарной лестнице.

 Даже мой собственный слух не уловил ни звука, когда ботинки упали в кусты. Я был почти уверен, что и никто другой ничего не услышал. Стоны ветра и барабанная дробь дождя заглушали все звуки.

Из своего пиджака, от которого уже поднимался пар, я вынул ключи и направился в комнату Яблонски. Может быть, меня поджидают там? Но меня это как-то мало трогало. В комнате никого не было. Она была так же пуста, как и моя. Я подошел к двери в коридор и потянул за ручку. Она была заперта. Простыни и одеяло сброшены с кровати на пол. Других следов борьбы не было, никаких следов убийства.

Я обнаружил эти следы, только когда рассмотрел подушку. Пятнышко крови. — Пуля не застряла в черепной коробке, а прошла навылет. Такого трудно ожидать от пистолета 22-го калибра. По-видимому, мистер Ройял пользуется спец.патронами. Я нашел пулю в пуху, которым была набита подушка. Такая неосторожность была несвойственна Ройалу. Я решил позаботиться, чтобы этот крошечный кусочек металла не пропал куда-нибудь. Я буду хранить его, как драгоценный камень.

В ящике стола я нашел лейкопластырь и, стянув с ноги носок, прикрепил пулю под вторым и третьим пальцами. Тут она не будет мешать при ходьбе и в то же время останется в полной сохранности. Ее не обнаружат даже при самом тщательном осмотре, если бы таковой имел место.

Опустившись на четвереньки, я в свете фонарика исследовал ковер. Он был не очень-то ворсистым, но и этого ворса оказалось достаточно: две параллельные бороздки могли быть оставлены только пятками Яблонски, когда его волокли из комнаты. Я поднялся, осветил кресло — его подушка лежала не так как ей положено.  Я наклонил голову и принюхался. Все сомнения исчезли: я уловил едкий запах жженого пороха. Он не выветривается из ткани длительное время.

Подойдя к маленькому столику в углу, я налил в стакан грамм сто виски, сел и попытался представить, как все произошло. Концы с концами не сходились.

Во-первых, как Ройялу удалось войти в комнату? Яблонский чувствовал себя в этом доме так, как чувствует отбившийся от стада ягненок в стае голодных волков. Он наверняка запер дверь. По-видимому, у них был запасной ключ. Но ведь Яблонский, в целях предосторожности, всегда оставлял ключ в замке так, чтобы его не могли вытолкнуть снаружи. Следовательно, они не смогли бы открыть дверь вторым ключом. Открыть дверь снаружи можно было только взломав ее, но Яблонский тут же проснулся бы от шума.