Во-вторых, Яблонского застрелили, когда он спал в кровати. Но спал он всегда в пижаме. А когда я нашел труп в саду, он был в верхней одежде. Зачем им одевать труп? Это же полная бессмыслица, особенно если учесть, что вес Яблонского что-то около ста двадцати килограмм.

В-третьих. Почему из пистолета стреляли без глушителя? Было ясно, что стреляли без глушителя: при его применении давление пороховых газов снижается, и, даже при использовании спец.патрона, пуля такого калибра не пробьет черепную коробку навылет. Следовательно, убийца использовал в качестве глушителя звука подушку от кресла.

Впрочем, объяснить это «в-третьих», казалось бы было довольно просто: наши комнаты, находятся в дальнем крыле дома, а подушка от кресла, и шум разразившейся бури давали достаточную гарантию, что звук выстрела не будет услышан в основной части дома. Но ведь они знали, что в соседней комнате нахожусь я, и знали, что я услышу выстрел, если только не оглох и не умер.

Возможно, Ройал решил проверить, все ли в порядке, обнаружил, что меня в комнате нет, понял, что выпустить меня мог только Яблонский, и прикончил его. Эта версия соответствовала всем остальным фактам, кроме улыбающегося лица убитого Яблонского.

Я сходил в свою комнату, перевесил одежду на стуле мокрой стороной наружу, и снова вернулся в комнату Яблонского. Взяв стакан, посмотрел на бутылку виски. Это была бутылка емкостью 0,7 литра. В бутылке оставалось чуть больше половины. Но это тоже ничего не объясняет. Яблонский от такой дозы не опьянел бы и бдительности не потерял. Однажды мне довелось видеть, как он запросто один управился с целой бутылкой рома (виски он не любил) с одним-единственным эффектом: улыбался чаще, чем обычно. Теперь он никогда уже не улыбнется больше…

И вот, сидя один почти в полной темноте, лишь при слабом свете электрокамина, проникавшем из соседней комнаты, я поднял свой стакан.

Я поднял стакан. Хотел поднять тост, прощальный тост. Именно так назвали бы люди мой порыв: тост за упокой души Яблонски. Я отхлебнул немного, задержав виски на языке, чтобы до конца почувствовать весь богатый букет и вкус старого шотландского виски. Две-три секунды я сидел не шевелясь. Потом поднялся, быстро подошел к умывальнику в углу комнаты, выплеснул туда виски из стакана, выплюнул виски и тщательно прополоскал рот.

После того, как Яблонский сводил меня к генералу прошлым вечером, Вилэнд дал ему запечатанную бутылку и стаканы. Когда мы вернулись в наши комнаты, Яблонский плеснул в стаканы грамм по сто. Держа в руке наполненный стакан, я вдруг вспомнил, что принимать алкоголь перед погружением с аквалангом рискованно, и поставил свой стакан на стол. Яблонский выпил оба стакана, и вполне возможно что, когда я ушел, добавил еще. Ройялу и его приятелям незачем было взламывать дверь в комнату: у них был запасной ключ. Но даже если бы им все же пришлось взломать дверь топорами, то Яблонский не услышал бы этого: в виски было столько снотворного, что его хватило бы, чтобы усыпить слона. Видимо, Яблонский кое-как доковылял до кровати и упал, не раздеваясь замертво.

 Я знал, что это глупо, но, стоя сейчас один в безмолвной тишине, я горько упрекал себя за то, что не попробовал тогда из этого стакана. Если бы я это сделал, то сразу бы понял, что здесь дело не чисто. Яблонски же не любил виски и, скорее всего, подумал, что шотландское виски и должно иметь именно такой привкус.

А Ройал, найдя оба стакана пустыми, с остатками виски на дне, должно быть, решил, что я тоже лежу без сознания. А убивать меня пока что в его планы не входило. Теперь мне стало все понятно. Все, кроме одного, но самого главного: зачем и почему они убили Яблонски? Я не мог найти даже намека на разгадку… Кроме того, проверили ли они, на месте ли я и что со мной? Едва ли. Впрочем, я не поспорил бы по этому поводу даже на пару поношенных ботинок. Сидеть и думать об этом было бесполезно, а я сидел и думал около двух часов. За это время моя одежда высохла или почти высохла. Брюки, правда, были все в морщинках и складках, как ноги слона, но кто мог потребовать безупречной одежды от человека, который вынужден спать одетым? Я оделся, надев все, за исключением пиджака и галстука, открыл окно и только собрался выбросить дубликаты ключей — от комнаты и от наручников, как вдруг услышал тихий стук в комнату Яблонски.

Я подскочил к двери и замер. Полагаю, что в подобной ситуации мысль моя должна была бы лихорадочно заработать, но, если говорить правду, после всего пережитого этой ночью и после всех мучительных и тщательных размышлений мой мозг был не в состоянии не только работать, но даже шевелиться. Я стоял, не двигаясь с места, словно превратился в соляной столб, как жена Лота. За целые десять секунд ни одна вразумительная мысль не пришла мне в голову. Только один импульс овладел мной, один-единственный и неодолимый: бежать! Но бежать было некуда. Это наверняка Ройал, этот холодный и спокойный, несущий смерть человек с крошечным пистолетом в руке. Это наверняка Ройал, и он ждет за дверью. Он знал, что я уходил. Он заходил ко мне в комнату, увидел, что меня нет, и понял, что я заодно с Яблонски. Понял он и другое: я обязательно вернусь в этот дом — ведь я проник в него с такими трудностями и опасностями совсем не для того, чтобы удрать из него при первой возможности. Видимо, он решил, что я, уже вернулся, а может быть, даже видел, как я возвращался. Но тогда почему он так медлил?

Ответ на этот вопрос мне тоже был известен. Ройал знал, что когда я вернусь, то буду ждать прихода Яблонски, решив, что тот ушел по какому-то личному делу. Вернувшись, я должен буду оставить ключ в замке и Яблонски будет вынужден стучать… И вот Ройал стучит. Он рассчитал, что, прождав Яблонски два часа в тревоге и беспокойстве, я брошусь сразу открывать дверь на первый же стук, и тогда он всадит мне между глаз одну из своих пуль. Ибо если они знают, что я работал вместе с Яблонски, то они понимают и то, что я никогда не соглашусь проделать для них ту работу, которую они мне предназначили. Следовательно, от меня никакой пользы. Более того, я представляю для них определенную опасность, и поэтому остается одно — пустить мне пулю в лоб, так же как это было проделано с Яблонски.

И тут я снова подумал о нем, представил его труп, стиснутый стенками грубо и наспех сколоченного ящика, ставшего для него гробом, — и мой страх исчез. У меня почти не было шанса выжить, но я не боялся. По-кошачьи пробрался в комнату Яблонски, схватил бутылку виски за горлышко, так же неслышно вернулся в свою комнату и тихонько вставил ключ в замок двери, ведущей в коридор. Ключ повернулся почти бесшумно, и в тот же момент я опять услышал стук — на этот раз немного более громкий и более настойчивый. Под этот стук я тихонько отворил дверь, поднял бутылку над головой, готовый нанести удар, и осторожно высунул голову в коридор.

Коридор освещался всего одной тусклой лампочкой, находящейся в другом конце, но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы увидеть, что фигура, стоящая у двери Яблонски, не была вооружена. И что это был не Ройал… Это была Мэри Рутвен. Я опустил бутылку и неслышно скользнул обратно в комнату.

Через пять секунд я уже стоял перед дверью комнаты Яблонски и, имитируя хриплый голос последнего, спросил:

— Кто еще там?

— Откройте, пожалуйста! Это я, Мэри Рутвен. Откройте поскорее!

Я быстро впустил ее в комнату. Мне, так же как и ей, совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ее в этом коридоре. Сам я стоял за дверью, когда она входила, а потом быстро закрыл за ней дверь еще до того, как она успела разглядеть меня в тусклом свете, падавшем из коридора.

— Мистер Яблонски, — заговорила она быстро и настойчиво шепотом, — я должна была прийти… Просто должна… Думала, что никогда не избавлюсь от Гунтера, он сейчас заснул но может проснуться каждую секунду.

— Только не спешите и не волнуйтесь, — также шепотом и продолжая имитировать голос Яблонски сказал я. Но, имитация эта была очень и очень плохой. — Зачем я вам понадобился?