— Потому что мне больше не к кому обратиться… Вы — не убийца и даже не мошенник… Мне все равно, что про вас говорят… Вы не такой… У вас такое доброе лицо… Вы хороший человек… — А девушка, оказывается, была проницательной, и ее женский инстинкт, или чутье, или называйте это как хотите, позволили ей увидеть гораздо больше, чем увидели генерал и Вайланд. — Вы должны помочь мне… нам, просто должны! Мы попали в беду.
— Мы?
— Да. Я и папа. — Пауза. — Откровенно говоря, насчет моего отца я не знаю. Может, он и не попал в беду… Может быть, он заодно с ними, с этими… этими злыми людьми. Но… но все это так не похоже на него. Может, он просто вынужден быть с ними. О, я не знаю. Ничего не знаю. Может, они имеют над ним власть, страшную власть. — Я поймал отблеск на ее светлых волосах, когда она мотнула головой. — Он… он всегда был такой добрый и прямой, а сейчас…
— Только не волнуйтесь, — сказал я снова. Я не мог больше подделываться под голос Яблонски, и, если бы она не была так взволнована и встревожена, она сразу бы обнаружила обман. — Какими фактами вы располагаете?
В соседней комнате я оставил включенный электрокамин, дверь между этими комнатами была открыта, и я был уверен, она скоро обнаружит, что я не Яблонски. Одни мои рыжие волосы быстро бы меня выдали. Я повернулся спиной к свету.
— Даже не знаю, с чего начать, — сказала она. — Мы потеряли свободу. То есть мы можем передвигаться как хотим, мы не заключенные, но мы никогда не принимаем решения сами. Или, точнее говоря, папа решает за меня, а за него решает кто-то другой. Нам не разрешается действовать самостоятельно. Папа не разрешает мне писать и посылать письма, если не прочтет их сам, или позвонить по телефону, или поехать куда-нибудь без Гунтера. Этот тип сопровождает меня даже тогда, когда я иду в гости к друзьям — например к Моллисонам. Папа сказал мне, что меня якобы хотят похитить. Я не верю этому, но если это правда, то Саймон Кеннеди — наш шофер — гораздо надежнее Гунтера. Я никогда не могу остаться одна. Когда я нахожусь на Икс-13, то не могу покинуть ее, когда захочу. В этом доме на окнах моей комнаты решетки, а Гунтер ночует в прихожей, чтобы следить…
В своем волнении, страстном желании, наконец-то, выговориться и сбросить с себя непосильный груз того, что накопилось в течение последних недель, она подходила ко мне все ближе и ближе. Вот она совсем рядом, почти вплотную, ее глаза уже привыкли к темноте. Последние слова произносились очень медленно и, не закончив фразы, она задрожала. Ее правая рука стала медленно подниматься к приоткрывшемуся рту, глаза распахнулись и сделались такими огромными, что почти вылезли из орбит. Судорожный вдох. Это была прелюдия крика. На этой прелюдии все и кончилось. В подобной ситуации кричать все равно не полагается. Одной рукой я зажал ей рот, а другой обхватил за талию еще до того, как она пришла к решению, что ей делать. Несколько секунд она сопротивлялась с удивительной энергией — правда, в данных обстоятельствах, может быть, и не с такой уж удивительной, — а потом вся обмякла, как подстреленный кролик. Я был захвачен врасплох и испуган: я думал, что давно прошла пора тех времен, когда молодые леди падали в обморок от страха. Возможно, я недооценил ту странную репутацию, которую я сам себе создал, может быть, не учел, какой шок может испытать человек после того, как он целую ночь готовился, к последнему отчаянному поступку, прожив до этого несколько недель в постоянном страхе и напряжении. Как бы то ни было, но она не притворялась. Она действительно потеряла сознание. Я положил ее на кровать, но тут мной овладело какое-то необъяснимое чувство, я не мог вынести мысли, что она будет лежать на кровати, где был убит Яблонски. Я снова поднял ее и перенес на кровать в моей комнате.
У меня был неплохой опыт по оказанию первой медицинской помощи, но я ничего не знал о том, как приводить в чувство молодых леди. Подсознательно я чувствовал, что предпринимать какие-либо действия опасно, а так как это чувство подкреплялось моим невежеством, я решил, что будет легче всего предоставить ей выйти из своего обморока самой. Правда, я не хотел, чтобы это случилось без моего ведома, ибо она могла поднять на ноги весь дом. Поэтому я и сел на край кровати и направил свет моего фонарика на ее лицо, но так, чтобы он не ослеплял ее, когда она начнет приходить в себя.
Поверх шелковой голубой пижамы на ней был стеганый халат из голубого же шелка. Домашние туфли на высоком каблуке тоже были голубого цвета, и даже лента, которой она перевязала на ночь свои густые блестящие волосы, была голубой.
В данную минуту лицо ее было изжелта-бледным, как старая слоновая кость, и в этом лице не было ничего, что позволяло бы назвать его красивым, но думаю, что, если бы это лицо не было красивым, мое сердце в этот момент не стало бы биться учащенно и проявлять другие давно забытые признаки эмоциональной жизни, которых сердце мое не знало уже три года, долгих и пустых, а тем более проявлять в таком экстравагантном виде. — Лицо Мэри Рутвен словно растаяло в тумане, а перед моим взором вдруг вновь возник камин в собственном доме и домашние тапочки. Но между нами по-прежнему стояли проклятые двести восемьдесят пять миллионов долларов и тот факт, что я был единственным мужчиной в мире, один вид которого заставил ее лишиться чувств от ужаса. И я отбросил мечты прочь.
Она шевельнулась и открыла глаза. Я почувствовал, что прием, который я использовал с Кеннеди, сказав, что сзади фонаря держу наготове пистолет, имел бы в данном случае печальный результат. Поэтому я взял одну из беспомощных рук, бессильно лежавших на одеяле, и, склонившись над девушкой, сказал с мягким укором:
— Эх, глупышка! Зачем же делать такие штучки! — Что подсказало мне правильный тон, я и сам не знаю. Может быть, удача, а может быть, инстинкт, а может быть, и то, и другое вместе. В ее широко раскрытых глазах больше не было страха, а только недоумение. — Убийца не станет держать в своей руке руку жертвы и не станет успокаивать ее. Возможно так поступают отравители, но беспощадные убийцы так не поступают.
— Надеюсь, вы больше не будете пытаться кричать? — спросил я.
— Нет… — Голос ее прозвучал хрипло. — Я… простите, но я так глупа.
— Пустяки, — сказал я. — А теперь давайте поговорим, если вы в состоянии. Мы обязательно должны поговорить, а времени у нас мало.
— Вы не могли бы включить свет? — попросила она.
— Нет. Свет будет пробиваться сквозь портьеры, а нам никакие гости не нужны…
— Там есть ставни, — прервала она меня. — Деревянные ставни на всех окнах.
Ничего себе Тэлбот Соколиный глаз! Я провел целый день, уставившись в окно, и даже не заметил, что на окнах — ставни!
Встав, я закрыл ставни, закрыл дверь в комнату Яблонски и включил свет. Она сидела на краю кровати, обхватив себя руками, как будто ей было холодно.
— Мне обидно за себя, — сказал я. — Вам достаточно было взглянуть на Яблонски один раз, чтобы понять, что негодяем он никак не может быть, но в отношении меня ваша интуиция почему-то не работает. Но чем дольше вы смотрите на меня, тем больше убеждаетесь, что я убийца. — Она хотела что-то сказать, но я поднял руку. — Разумеется, у вас есть все основания для этого, но они не соответствуют истине. — Я приподнял рукой одну брючину и показал ей ногу, облаченную в элегантный носок бордового цвета и строгий черный туфель. — Узнаете?
Она посмотрела на мою ногу, потом подняла глаза:
— Саймона… — прошептала она. — Это вещи Саймона!
— Вашего шофера. — Мне не очень понравился тон, которым она произнесла это имя. — Он дал мне эти вещи часа два назад. По доброй воле. Мне понадобилось всего пять минут, чтобы убедить его, что я — не убийца и далеко не тот, кем кажусь. Вы согласны мне дать столько же времени?
Она молча кивнула.
Мне не понадобилось и трех минут. То, что Кеннеди поверил мне, являлось для нее уже половиной доказательства моей невиновности. Я рассказал ей все, кроме гибели Яблонски — она еще не была готова к фактам такого рода.
