Осадка танкера составляла около пяти метров. На такой глубине влияние волн было почти незаметно, и мои поиски провода или чего-то, прикрепленного к проводу, оказались гораздо легче, чем я предполагал.

 Эндрю отпускал шнур, приноравливаясь к каждому моему движению так ловко, как будто он всю жизнь только этим и занимался, да так оно, собственно говоря, и было. Я внимательно осмотрел подводную часть танкера от носа до кормы, освещая при помощи мощного подводного фонаря сначала поверхность правого борта, затем левого.

Во время осмотра огромная мурена, вдруг выплыла из тьмы и ткнулась головой со зловещими немигающими глазами и хищными зубами прямо в стекло моего фонаря. Я пару раз мигнул фонарем, и она уплыла, и она, вильнув плавниками, исчезла.

Когда я вынырнул из глубины и поднялся в шлюпку, то почувствовал, страшную усталость. Конечно, пятнадцать минут энергичного подводного плавания с аквалангом утомят любого, но я слишком хорошо знал, что найди я то, что искал, я сейчас не чувствовал бы ни малейшей усталости.

Я слишком много поставил на то, чтобы найти то, что искал, — либо на судне, либо под ним. И теперь я был подавлен и разочарован. Мной овладело ощущение усталости, безнадежности и холода. Перед моими глазами всплыли: потрескивающее пламя в камине, чашка дымящегося кофе и теплая постель. Подумал я и о Германе Яблонском, который мирно спит сейчас на широкой кровати красного дерева в генеральском доме…

Я сорвал с лица маску, сбросил кислородные баллоны, сбросил ласты, перебросил верхнюю одежду, ботинки, шляпу на палубу танкера и вскарабкался туда. Онемевшими негнущимися пальцами облачился во все это. Через три минуты, я уже взбирался по трапу к платформе, находящейся в тридцати метрах выше. 

Большая темная туча погасила последние отблески мерцающих звезд, но это мало мне помогало, поскольку меня освещал прожектор висевший на самом верху трапа. И чем выше я поднимался, тем отчетливее меня мог разглядеть кто-нибудь стоящий там. А что, если у выхода на площадку стоит стража? Что я им скажу? Что я второй механик с танкера и страдаю бессонницей? Или придумаю какую-нибудь другую версию? А в это время с моего водолазного костюма будет стекать вода, образуя лужицу, а мой визави будет с интересом смотреть на блестящий край прорезиненной материи — именно там, где у нормальных людей находится воротник рубашки и галстук.

Кроме того, я был безоружен и в то же время имел все основания полагать, что любой человек, так или иначе связанный с генералом Рутвеном и Вайландом, вставая утром с постели, прежде чем надеть носки, натягивает на себя кобуру. Во всяком случае, все те, которых я уже видел, представляли собой ходячий арсенал! Что делать, если на меня направят пистолет? Бежать вниз по этим ступенькам, чтобы кто-то спокойненько снял меня выстрелом?

Подумав обо всем этом, я решил, что мне просто необходимо немедленно начать спускаться, не дожидаясь дальнейшего развития событий, если я, конечно, не совсем лишился разума. Но решение это выполнено не было. —  Я поднялся наверх.

На палубе, в том месте где я вылез не было ни души. Сзади — край платформы, огражденный фальшбортом, справа и слева, в двадцати метрах, — стальные стены. Прямо, где-то в метрах десяти, — ярко освещенное пространство, шум работающих машин, голоса, там стоял кран, кипела работа. Мысль оказаться в гуще этой толпы пришлась мне не по вкусу, и я стал искать какой-нибудь другой путь.  И тут же нашел его. — Скобы из стального прутка приваренные к стенам и справа и слева по всей их десятиметровой высоте. Я направился к левой стене. Тесно прижимаясь к скобам, поднялся наверх, прополз несколько метров и, очутившись под прикрытием одной из громадных колонн, поднялся на ноги.

Передо мной открылась вся панорама этого удивительного сооружения.

В метрах ста двадцати к северу, на широкой приподнятой площадке в виде платформы, выступающей за прямоугольник верхней палубы в море, возвышалась собственно сама буровая вышка, кажущаяся еще более внушительной и массивной от снующих возле ее основания людей. Под этой платформой, очевидно, размещались мощные механизмы, генератор, вырабатывающий электроэнергию, жилые помещения.  Та часть платформы, где я стоял была почти пустой и представляла собой полукруглую площадку, которая, выходя за пределы платформы в бок, нависала над поверхностью моря. В первый момент я не понял назначения этого свободного пространства, но затем я вспомнил: Мэри Рутвен говорила, что генерал обычно летал с вышки на берег и с берега на вышку вертолетом. А вертолету, разумеется, нужна посадочная площадка. Значит, этот выступ над морем и является ею.

У основания буровой по всей ширине платформы тянулся целый ряд больших складов предназначенных, в основном, для хранения бочек. В этих бочках находилась химическая смесь баритов, добавляемая под давлением в цементный раствор для формирования наружных стенок скважины. Мужики, используя кран на гусеничном ходу, передвигали эти большие бочки. Именно там могло быть то, что мне нужно.

Вновь преодолев желоб, я направился туда. Теперь от моей осторожности и бесшумного передвижения ничего не зависело. Наоборот, это могло показаться подозрительным. Склады по большей части были открыты. Если то, что я искал, действительно находилось на буровой, оно должно находиться именно там.

Самым важным теперь был фактор времени: погода заметно ухудшилась, ветер стал вдвое сильнее, чем полчаса назад. Капитан Зеймис, наверно, уже лезет на мачту от нетерпения и от того, что он будет вынужден отплыть, не дождавшись меня. Мысль об этом не улучшила мое настроение. Поэтому я просто-напросто выбросил ее из головы и направился к ближайшему складу.

Дверь была заперта на тяжелую стальную задвижку, других замков не было. Я отодвинул ее, открыл дверь и вошел. Внутри было темно, но мой фонарик сразу нашел выключатель. Я зажег свет и огляделся.

Длина хранилища — около тридцати метров. На почти пустых, расположенных с двух сторон стеллажах лежали трубы с резьбой на концах, чуть короче длины помещения. Почти на самом конце труб были глубокие вмятины — отметины чьих-то мощных металлических клыков. Ничего больше в этом помещении не было. Я выключил свет, вышел из хранилища, запер на задвижку дверь… и почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку.

— Вы что-то ищете, приятель? — спросил глубокий, грубый и не допускающий шуток голос, который так же несомненно принадлежал ирландцу, как росток трилистника принадлежит эмблеме Ирландии.

Я медленно, но не слишком медленно повернулся, обеими руками стянул на груди отвороты своей куртки, словно защищаясь от ветра и редкого, холодного дождя, который начал сыпаться на платформу словно через сито, бледно поблескивая в лучах лампионов и вновь пропадая во тьме. Передо мной стоял человек средних лет, небольшого роста, но крепкого телосложения, с обветренным лицом, которое могло быть и добрым, и свирепым, в зависимости от обстоятельств. В данную минуту перевес был немного в сторону свирепости, но только немного.

Я решил пойти на риск.

— По правде говоря, ищу. — Я и не пытался скрыть свой британский акцент, напротив: я даже акцентировал его. В Штатах заметный, подлинно британский акцент не вызывает подозрения — иного подозрения, кроме того, что его обладатель занимается благотворительностью. Такого человека всегда принимают за слегка тронутого, и относятся к нему с сочувствием. — Прораб велел мне обратиться к… ну, к этому… бригадиру подсобников. Это вы?

— В рай! — буркнул он. Я понял, что это должно означать: «А ну вас к Богу в рай». Но полный лексический шедевр оказался ему не под силу. Было видно, как он напряженно размышлял. — Выходит, мистер Джеральд велел вам отыскать меня?

— Вот именно… Ужасная ночь, верно? — Я надвинул шляпу на глаза. — Вот уже не позавидую вашим рабочим…

— Если вы искали меня, то зачем шарили в этом отсеке?

— А-а! Вот вы о чем! Я просто увидел, что вы заняты, а так как я подумал, что, возможно, найду, раз он потерял…