Рубежникам пришлось тяжело, однако все вместе они справились. Смогли дать отпор нежизни. И даже Царь царей это понял.

А сам Илия приободрился. Он и не думал, что с таким противником можно совладать. Жалко, не взял всех дружинников. Сейчас бы пригодились и ивашки, замершие на границе перехода в ведуны. Даже учитывая, что некоторые из них могли не выжить. Нынешняя цель с лихвой оправдывала все возможные жертвы.

Постепенно дружинники стали подниматься — силы равномерно распределялись между ними с помощью печати. И кощей тут действовал на пользу остальным. Правда, сам Илия осознал, что значительно ослабел. Ноги стали ватными, плечи тяжелыми, веки налились свинцом. Чтобы удержать противника в фокусе внимания, приходилось предпринимать немыслимые усилия.

И тогда Он ударил вновь. Подобного Илие прежде не доводилось испытывать. Он дрогнул, опустившись на колено. Остальных же вовсе размазало по земле. Для воеводы обиднее всего было, что и у Царя царей сил уже оставалось не так много. Сюда бы несколько кощеев и, возможно, с этим мерзким созданием удалось бы совладать.

Вот только у противника на сей счет были свои соображения. Он будто очнулся от сильного оцепенения и неторопливо направился к воеводе.

И Илия понял, что находится в своего рода ловушке. Печать сковывала его, заставляла помогать слабым ведунам. На миг у него возникла крамольная мысль — вырваться из-под ее власти. Дружинники умрут, в этом никаких сомнений, а он… уйдет.

И воевода мысленно даже почти согласился на подобное. А после с трудом повернулся к Моровому, который пытался встать, все еще не в силах поднять голову. И почему-то вспомнил, как этот недотепа пришел к нему с одним рубцом. Испуганный, слабый, забитый, только осознавший, кем именно был его отец. Вспомнил худого Сашу Печатника, толстую лучницу, которая, как и каждая рубежница, первую силу вкладывала в красоту. И в груди Илии родилось какое-то странное, доселе незнакомое чувство. Оно походило на злость. И вместе с тем жалило сильнее огня.

— Вставайте! — рявкнул Илия, вкладывая в печать остатки своей силы.

Он даже не думал, что впервые за все время был самым настоящим воеводой. Отцом для своих людей, а не номинальным правителем, которого назначили из Новгорода за былые заслуги.

И ведуны принялись подниматься. Чтобы выдержать еще один удар нежизни. Чтобы стоять до тех пор, пока последний из них не упадет замертво. Вот только Илия не учел самого важного. Нежизнь побеждала всегда хитро, исподтишка, вовлекая тебя в бой, а потом прибегая к коварным уловкам. Так получилось и на этот раз.

Сухая старческая рука сомкнулась не на шее кощея, чтобы задушить, она легла мягкой дланью ему на плечо. И холод, нестерпимый холод пронзил Илию от макушки до пяток. Его затрясло, как припадочного, но самое страшное — он не понимал природы происходящего. А Царь царей, облачившийся в оболочку Трепова, с удовольствием ему объяснил:

— Это сила внутри тебя. Вот только дело в том, что эта сила не твоя. Ты — мой маленький любитель пользоваться частью разрушенной Оси другого мира. Поклонник Осколков, так?

Острая, как боль, которую сейчас испытывал Илия, догадка пронзила его мысль. И страх сковал все его тело. Потому что ему грозило нечто страшнее смерти. Каждый желает обмануть смерть. Но никто не думает, каким жутким существованием способно все это обернуться. И Илие на мгновение показалось, что он знает.

— Ты правильно все понял, — спокойно, без всякого злорадства, продолжил Царь царей. — Ты и твои жалкие рубежники лишний раз продемонстрировали, что в этом мире я еще слаб. Я не могу одной лишь своей волей обращать жизнь в нежизнь. Мне нужны последователи. Благо, думаю, в этом вы, любители стать сильнее с помощью Осколков, мне поможете.

Илия нащупал нить, которая тянулась от него к печати. И, руководствуясь все тем же странным, неизведанным чувством благородства, так чуждого рубежникам, он из последних сил рванул ее на себя, разрушая одновременно собственную связь и саму печать.

— Уходите! — крикнул он. — Скажите князю! Расскажите все!

Это были его последние слова в родном мире. Потому что затем заговорил Царь царей, но уже исключительно для воеводы. Мир вокруг молчал, а голос первожреца нежизни звучал лишь в голове Илии.

— Ты можешь сопротивляться. Но рано или поздно все равно сломаешься. Я вижу много той заемной силы, которая внутри тебя…

Его голос будто убаюкивал Илию, успокаивал. Боль уходила вместе с холодом, вместе с эмоциями. Жизнь все медленнее текла по жилам бывшего воеводы Выборга. Мир тускнел во мраке ночи, становился безжизненным, равнодушным, как и сам рубежник.

Все тревоги и волнения не просто отошли на второй план, пропали. Они не исчезли, но теперь мирно существовали в памяти лишь едва заметной тенью. Остался только холодный разум. И сила.

Илия, или тот, кто когда-то назывался Илией, поднялся с колен:

— Я готов служить нежизни.

Наверное, окажись сейчас кто-то рядом, он бы рассмеялся от открывшейся взгляду картины. Огромный детина клялся в верности крохотному старику. Вот только к тому моменту никого рядом уже не осталось. Выборгские дружинники исполнили последний приказ своего воеводы, пусть руководствуясь больше не долгом, а страхом за собственную жизнь.

Что интересно, Царь царей не спешил догонять рубежников. Они были не нужны. Что может эта мелкая сошка, которая и Осколков-то не нюхала, предложить ему? Чтобы поработить этот мир, требовалось иное.

— А теперь ты обратишься к своей памяти, и мы начнем искать всех кощеев, кто пользовался частью разрушенной Оси. Нежизни нужна паства.

Мой старый приятель тяжело поднялся из-за стола и сделал немыслимое — махнул кощеям рукой. А те, что еще более удивительно, послушались. Рубежники, шагнувшие за порог десяти отметин на груди, безропотно повиновались ведуну. Да, Моровой подобрался к кощейству почти вплотную, однако пока еще не был ровней собравшимся.

— Здравствуй, Матвей, — серьезно сказал Федя, когда мы остались наедине.

— Ты — воевода? — наконец задал самый насущный вопрос я.

— Ну, типа, да, — улыбнулся Моровой. Правда, тут же спохватился. — Да. Теперь я воевода.

— А Илия где? Я пытался поговорить с Василем, но мне показалось, что ему эта беседа не доставляет удовольствия.

— Илия теперь не с нами. Он, типа… с Ним.

До меня не сразу дошло, о чем говорит Моровой. Благо, Федя, хотя он, наверное, теперь именовался Федором да по отчеству, не стал томить меня и рассказал все сам. Как они после ненужного дежурства у роддома ломанулись в лес и встретили там Царя царей. А дальше половина передовой дружины погибла, а остальные выжили разве что благодаря печатям Сани и самоотверженности Илии. Признаться, я от воеводы, вернее, уже прошлого воеводы, подобного вообще не ожидал. Мне всю дорогу казалось, что он самовлюбленный мудак. Даже стало немного совестно.

Но самое главное, что после этого события в короткие сроки начали пропадать рубежники. Сплошь кощеи, которые жили вблизи Выборга. Все, что их объединяло, — это связь с Осколками. Как там говорили по телеку: «Совпадение? Не думаю».

— И что теперь? — спросил я.

— Давай не торопиться, — ответил Моровой. — Я, типа, немного утолил твое любопытство, так что теперь ты расскажешь мне обо всем.

При этих словах у меня внутри как-то все сжалось. Как Федя узнал, что именно я замазан во всем этом непотребстве? Или просто на понт берет?

— Я призывал всех рубежников, но ты не пришел, — продолжал Моровой. — А на мне княжеская печать, я, типа, реальный воевода, со всеми полномочиями.

— Типа или реальный? — съязвил я.

— Реальный, — покраснел собеседник.

— Ладно, я просто был не совсем в этом мире, — успокоился я, решив врать как обычно: нагло и непринужденно.

Правда, тут же наткнулся на внимательный и вместе с тем недоверчивый взгляд Федора. Примерно такой же бывал у бабушки, когда я говорил, что не ел конфеты, а она перед этим проверила наши запасы.