И все же, как ни пытался Илия двигаться в ногу с отрядом, проскользнув мимо мертвого дерева, он первый оказался на месте побоища. По-другому это и назвать никак было нельзя. Воевода с удивлением рассматривал сначала опушку, усеянную мертвыми животными, и только после обратил внимание на человеческие останки — Лантье, Агата, какой-то странный четвертованный чур, Травница и… Роман. Иномирный кощей, на которого Илия и возлагал основные надежды, лежал на земле спокойно, словно ничего не произошло, и он только прилег отдохнуть. Однако у Воеводы не оставалось никаких сомнений по поводу его состояния. Илие приходилось видеть мертвых рубежников.

Увиденное настолько повергло в шок главного кощея Выборга, что он не сразу осознал важное — посреди этого побоища стоит единственный живой человек. С той лишь поправкой, что это был не человек — рубежник, да и живым его назовешь лишь с большой натяжкой. Поэтому воевода остановился на единственном утверждении — посреди побоища стоял тот, кого и следовало опасаться.

Илию не обманул внешний вид. Существо отдаленно походило на тверского кощея, который недавно ответствовал на суде перед ним. Пусть теперь он и напоминал бледную тень некогда сильного и властного Трепова. Дед, и прежде не славившийся пышнотелостью, ныне и вовсе усох, ссутулился, подался плечами вперед, точно стеснялся себя. Однако это была не та старость, к который привыкли люди. Здесь все оказалось намного сложнее и вместе с тем ужаснее.

Воевода чувствовал силу. Иную, не ту, к которой он привык. Не присущую жизни, а силу могущественную, равнодушную и всеобъемлющую. Она не ворочалась подобно просыпающемуся зверю, не тянулась неподатливой патокой, как хист, которым долго не пользовались. Эта сила просто была, напоминая ровную гладь озера, с дремлющим под толщей воды чудовищем. И только одно слово приходило на ум воеводе, чтобы охарактеризовать ее — неживая. И перед ним стоял тот, через кого эта сила транслировала свою волю. Первожрец нежизни, натянувший на себя одну из многочисленных оболочек, отвергнутый мирами рубежник, Царь царей.

Все это Илия осознал за краткий миг. До того, как подоспела его дружина. Осознал, но стоял неподвижно, еще не понимая, как именно ему следует поступить. Прежде в мире воеводы все было предельно понятно — если перед тобой крон, надобно бежать без оглядки. Если кощей с иномирными рубцами — тоже. Если равный тебе — полагайся на внутреннее чутье и опыт.

Воевода являлся исполнительным и неглупым человеком. Однако чего в нем точно не было — так это умения быстро принять правильное решение в непонятной и сложной ситуации. Как всякий русский человек, Илия любил долго размышлять, думать, порой даже страдать от того, что не может найти выход из сложившейся ситуации. Одним словом — кручиниться. И только через страдания находить какое-нибудь решение. Пусть и не всегда верное.

Теперь судьба требовала от него быстрых действий. Его перестраховка сыграла плохую службу. Не будь рядом дружины, Илия бы простой сбежал. Пусть идиоты говорят множество высокопарных слов о бесстрашии и русских богатырях. Илия знал еще кое-что — своя рубашка ближе к телу. Конечно, от нежизни не убежишь. Так говорили когда-то. Может, она стала расползаться подобно заразе по его землям. Ну и что? Илия смог бы укрыться, доложить князю, а после бы тот придумал, что делать. Или нет. Но разве в ответе воевода за судьбу целого княжества, не говоря уже о мире?

Теперь же, перед глазами своих рубежников, этого сделать уже нельзя. Бог с ними, с тверскими: располовиненным Лантье и обезглавленной Агатой, но вот убитая Травница и мертвый Роман — это уже другое дело. Проклятый долг правителя требовал вмешаться.

Однако прежде чем Илия сказал хоть слово, заговорил Он. Странное дело, голос оставался тем же самым, который принадлежал Трепову, разве что более спокойным и одновременно с тем каким-то надломленным. Будто Дед окончательно что-то утратил и даже не пытался этого отыскать.

— Хорошо, что ты пришел. Мне нужны преданные последователи.

Воевода вздрогнул, осознав, что нежизнь, которая предстала в образе этого старика, обращается к нему. Еще он понимал, что надо что-то ответить, но не мог ничего придумать. Поэтому стал отдавать приказы, чтобы никто не понял, как воевода испуган.

— Шорох, Песчаник, Горох, — негромко сказал он, махнув вправо. — Сквозняк, Пух, Ледящий, — теперь его рука взметнулась в другую сторону. — Печатник, защиту. Остальным быть готовыми атаковать.

Вроде ничего не произошло, рубежники принялись медленно обходить противника, но сердце Илии, точно предчувствуя скорую беду, забилось как оглашенное. Хотелось, как маленький мальчик, накрыться теплым тяжелым одеялом в слабой надежде, что кошмар закончится.

Песчаник меж тем коснулся стылой земли, и та стала превращаться в зыбь. Илия надеялся, что стоит рубежнику дорасти до кощея, его способность улучшится. Хист у парня был интересный, рубцы приходили когда рубежник длительное время находился среди песчаных дюн.

Да только словно в насмешку над этим, парень жуть как боялся открытых пространств — иначе воевода давно бы отправил его в ту же Сахару. Стыдно сказать, Илия сам перепробовал все, включая угрозы, а помог только чужанский фокусник. Ну, это воевода его так величал, именовался он не иначе как «психотерапевт» — вроде как знахарь для психов. Правда, шутки шутками, а все сдвинулось с мертвой точки. Илия уж не знал, чего они там делали, но вот уже Песчаник стал выбираться вместе с дружиной на обходы границы. Того и гляди, станет одним из самых сильных бойцов.

Уже вся проплешина пожухлой травы и потемневших, словно даже от времени, листьев точно поплыла под ногами Царя царей. Заколыхалась, заходила мелкими волнами. Илия знал, стоит ступить в эту зыбь, и все — после уже не выберешься, как бы ни старался. И с каждым движением начнешь увязать все крепче.

Вот только противник и не думал пытаться выбраться из ловушки. Более того, он даже не шевельнулся, разве что воздух перед лицом Лжетрепова исказился от странной формы заклинания. По крайней мере, Илия никогда не видывал ничего подобного прежде.

И Песчаник упал на землю, схватившись за горло и извиваясь подобно червю. Воевода не знал, как помочь дружиннику, и главное — не понимал, что происходит с рубежником. А следом один за одним рухнули остальные. Упали так скоро, точно их срезали острой косой.

Илия видел лишь силу, которая разошлась вокруг Царя царей подобно взрыву. И опалила крылья его «мотылькам». И словно бы даже обошлось без каких-либо видимых повреждений, однако рубежники корчились в предсмертных муках, не в силах сразу отпустить хист.

— Саша! — заревел воевода.

— Сейчас, сейчас, не могу я быстрее! — прокричал в ответ рубежник.

По тону было понятно, что Печатник крайне раздражен и испуган. Собственно, как и все, кому посчастливилось остаться подле воеводы. Они не умирали, как те несчастные, попытавшиеся окружить противника, но казалось, что все это лишь вопрос времени.

Однако наконец толстые невидимые нити, подобно морским канатам, оплели воеводу. Илия удивился задумке Печатника. Он просил защитные печати, а вместо этого получил Цепь. И только с некоторым запозданием воевода понял, что это верное решение. Сквозняк, прозванный так за скорость, с которой противник оказывался на лопатках, то ли из-за невероятного страха, то ли из-за подобной же храбрости, попытался быстро приблизиться к обидчику своих товарищей. И у него вроде бы даже могло получиться. Ветер, который всегда был союзником хиста Сквозняка, подул, а тот, будто оседлав его, помчался к противнику.

И завис в воздухе, натолкнувшись на взгляд Царя царей. А воевода закряхтел, ощутив на себе великую мощь, «заскрипела» невидимая Цепь, которой сейчас были связаны все рубежники.

Илия лишь обнадеживал себя тем, что если так худо ему, каково же приходится бедным ведунам. И стоило оглянуться, как он убедился в этом — Моровой, Лучница, Горбач — все остальные — скрючились, будто их придавило бетонной плитой.