Но она вдруг вцепилась в мою ладонь мертвой хваткой. Её пальцы дрожали.

— Андрей, не уходи, пожалуйста... — зашептала она, и в её голосе было столько неприкрытого, детского страха, что я чуть с ума не сошел. — Я боюсь... одна.

Я молча лег поверх покрывала и похлопал по подушке рядом с собой. Ирина проигнорировала подушку. Как маленький, продрогший до костей котенок, она прижалась ко мне всем телом, обняла за талию и уткнулась мокрым от слез личиком мне в шею.

— Не бойся, Ириша, — прошептал я, осторожно поглаживая её по спине, чувствуя её дрожь. — Я больше никому не позволю вас обидеть. Слышишь? Никогда. Всё будет хорошо.

Я шептал ей слова любви, которые копил в себе долгие годы. Рассказывал, как скучал, как проклинал каждый день без неё и как безгранично рад нашему сыну. Постепенно её дыхание выровнялось. Ира уснула, всё так же крепко сжимая мою футболку. И вскоре я тоже провалился в сон, ощущая, как тот тугой, калёный комок в груди, мешавший дышать годами, наконец-то начинает рассасываться.

Ирина.

Я проснулась не от будильника и не от тягучего чувства тревоги, которое стало моей тенью, а от звука, который казался самым прекрасным на свете. Громкий, заливистый детский смех разносился по спальне, рассыпаясь хрустальными колокольчиками. Ему вторил другой смех — густой, раскатистый, по-мужски хрипловатый и абсолютно, искренне счастливый.

Судя по всему, Андрей уже давно был на ногах и вовсю купал нашего сына, решив дать мне лишний час покоя. Я открыла глаза и впервые за долгое время не захотела их зажмуривать обратно.

Просторная, залитая мягким утренним светом спальня дышала уютом. Огромная кровать, на которой я спала, казалась бескрайним островом безопасности, а рядом к ней была вплотную приставлена детская кроватка.

Я заметила, что в её ограждении был аккуратно проделан лаз, чтобы маленький хозяин мог в любой момент перебраться к родителям. Эта деталь кольнула сердце необъяснимой нежностью.

Ванная комната примыкала прямо к спальне, и именно оттуда доносился шум воды и весёлые крики. Я встала и, босая, тихо направилась на звук.

Картина, представшая моим глазам, заставила дыхание перехватить. Алёшка весело плескался в душевой кабине, его личико сияло от восторга. В своей здоровой ручке он бодро сжимал водный пистолет и прицельно стрелял в стеклянную перегородку. А за ней, словно мальчишка, бодро уворачивался от воображаемых снарядов Тигровский. Большой, властный, опасный для всего мира, а здесь, в этой ванной, он был просто папой, готовым на любые глупости ради улыбки сына.

Я так залюбовалась ими. Их связью, их внезапно обретенным единством, что из глаз невольно потекли горячие слёзы. Это было слишком правильно. Слишком так, как должно было быть всегда.

— Мам, ты что? — вдруг воскликнул сын, заметив меня в дверном проеме. — Ты плачешь? Я же понарошку стреляю, я в папу не попал!

Андрей тут же обернулся. Его веселое лицо в секунду стало серьезным, в глазах отразилась такая концентрация тревоги и нежности, что мне стало жарко. Я торопливо смахнула влагу со щек и вымученно улыбнулась.

— Все в порядке, Алёш, — ответил за меня отец, перехватывая инициативу. — Мама просто тоже очень хочет купаться, поэтому давай-ка закругляться. Продолжим наш морской бой вечером, идет?

Он ловко выудил сына из воды, укутал в пушистый детский халатик и, легонько шлепнув по плечу, отправил в комнату. Только когда топот маленьких ножек затих, Андрей подошел ко мне.

Я не успела ни отступить, ни возразить. Его горячие, требовательные и вместе с тем бесконечно жадные губы впились в мой рот. Этот поцелуй не был прелюдией, он был клеймом, признанием, криком души. Тяжело дыша, Андрей отстранился лишь на миллиметр и прижался своим лбом к моему.

— Принимай душ и приходи на кухню, — прошептал он прямо в губы. — Можешь надеть мои вещи. Тебе пойдет.

Тигровский ушел, а я всё продолжала стоять, прислонившись к дверному косяку, и буквально гореть изнутри. На губах всё еще ощущался его терпкий вкус. Такой забытый, запретный, но до боли родной и желанный.

Я зашла в душ и включила горячую воду. Но стоило мне снять одежду, как иллюзия полной безопасности начала таять. Без слоев ткани я чувствовала себя беззащитной перед миром.

Вчерашние события, наручники, крики опеки, холодный автобус, вихрем пронеслись в голове, вызывая нервную дрожь.

Я поспешила выйти. Огромный махровый халат Андрея укутал меня, как теплый, надежный кокон. Он пах им, но спокойствия это не принесло. Мне нужно было немедленно увидеть Алёшу, убедиться, что он всё еще здесь, что это не сон.

На кухне царила идиллия.

— Мама, скорее кушать иди! — сынок радостно махнул ручкой на соседний стул.

Я опустилась на предложенное место, наблюдая, как Андрей с бесконечным терпением подносит ложку к губам Алёшки. Они оба были здесь. В этой крепости из бетона и стекла, где было тепло и светло. Я молча наслаждалась моментом, совершенно забыв, что тарелка передо мной тоже полна.

— Мам, я играть пошел! — Алёшка спрыгнул со стула, едва доев. — А тебя тоже папа покормит. Как малышку! — хихикнул маленький интриган и умчался в гостиную, откуда тут же раздался победный рев «мотора».

В кухне повисла тишина.

— Ир, — тихо позвал Андрей. Он отложил приборы и попытался поймать мой блуждающий взгляд. — Скажи мне… просто скажи, почему? Почему ты тогда не сказала, что беременна? Я бы землю носом рыл, я бы...

— Какую землю, Андрей? — зло перебила его я. Голос сорвался на высокой ноте, выпуская наружу всю ту боль, что я копила годами. — Ту, что под ногами у твоих шалав, которых ты по клубам зажимал?

Я видела, как он дернулся, словно от удара.

— Игорь показывал мне видео, — продолжала я, и слова жгли мне горло. — Как ты «страдал» по мне, пока я в четырех стенах строила планы, как сбежать от отца и спасти нашего ребенка. Он показал мне ваш эпичный разговор в клубе. Думал, я не узнаю? За дуру меня держал? А я вот узнала всё. И если бы не мой чокнутый отец, который буквально приставил мне нож к горлу, я бы никогда, слышишь, никогда к тебе больше не обратилась!

Я смотрела на него, тяжело дыша, и видела, как на его лице проступает осознание той пропасти, в которую нас столкнули чужие интриги.

Андрей.

Слова Ирины ударили наотмашь, выбивая воздух из легких. Я смотрел на ее дрожащие губы, на застывшую в глазах яростную боль и чувствовал, как внутри меня все рушится. Так вот что она видела...

Вот на чем строилась ее ненависть все эти годы. Перед глазами, словно в замедленной съемке, всплыл тот проклятый вечер в клубе. Грязь, вонь дешевого пафоса и ледяной расчет, который едва не стоил мне рассудка.

Я отчетливо вспомнил, как стоял в полумраке коридора, сжимая в кармане кулаки до хруста суставов.

– Ну что, как шлюшка, зачёт? – противно заржал младший Миронов, преградив мне путь. От него несло коньяком за километр. Он остановил меня в коридоре клуба, а я едва сдержался, чтобы ему не врезать прямо там, на месте. Глядя в его лоснящуюся, са модовольную морду, я мечтал только об одном. Стереть эту ухмылку с лица. – Зря так сильно ее накачал, так она будет плохо стонать.

Внутри меня все клокотало от ярости. Он говорил о какой-то девке, которую они подложили под нужного человека, но в его словах я слышал скрытую угрозу в адрес Иры.

– Пойдет, главное, чтобы мне хорошо было, а уж ее удовольствие меня не волнует ни капли, – холодно ответил я, надевая маску равнодушного циника. Каждое слово давалось с трудом, горло словно забило песком.

Я попытался уйти. Беседовать с этим подонком, особ енно после того, что узнал об их делишках, желания не было.

Да и руки чесались как можно скорее заполучить флешку с компроматом на это паршивое семейство и освободить наконец мою Иришку от их гнета. Я был уже так близок. Мне нужно было втереться в доверие, стать для них «своим парнем», таким же подонком, как они са ми.