Янка приходила каждый вечер, и её визиты стали своего рода ритуалом, разбавлявшим нашу мужскую компанию.

Она пахла дорогими духами и какими-то невероятными заморскими сладостями. Алёшка, хоть и был поначалу настроен воинственно, всё же простил ей моё «избиение» на парковке и с огромным удовольствием вовлекал её в свои бесконечные игры.

Она оказалась на редкость терпеливой: часами могла строить туннели для железной дороги или кормить воображаемым супом пластмассовых динозавров. Ну и, конечно, она подкупила его вкусняшками, которые приносила сыну каждый день. Поистине, путь к сердцу мужчины лежит через желудок, даже если этому мужчине всего три года.

Мне часто требовалось отлучиться по работе в позднее время. Дела в клубе и разборки с последствиями краха Миронова не ждали.

Яна отлично заменяла нам няню всё это время. В те дни, когда она укладывала Алёшку спать, утро моё начиналось одинаково: я просыпался в его компании и с очередным сюрпризом на лице или груди. То это была наклейка с супергероем прямо на лбу, то тщательно выведенные фломастером «капитанские» усы.

Я стал постоянным холстом для своего маленького художника, и мицеллярная вода, предусмотрительно оставленная Яной, стала моим самым востребованным косметическим средством.

Между нами с Яной странным образом сложились приятельские, почти родственные отношения. Никаких намёков на прошлое, никакой двусмысленности. Она вела себя так, словно действительно была верной подругой моей законной жены. Это было непривычно, но я был этому искренне рад. Я действительно намеревался жениться на Ире, а Яна ей очень дорога. Иметь такого союзника было стратегически важно.

— Андрей… — как-то утром, уютно уткнувшись мне в бок под тёплым одеялом, глухо спросил Алёшка. Его сонный голос звучал так доверчиво, что у меня перехватило дыхание. — А ты женишься на Яне?

— Нет, — ответил я честно и твёрдо. В одной из многочисленных статей про воспитание, коих я теперь поглощал в любую свободную минуту (даже в туалете или в машине), писали, что детям врать нельзя ни при каких обстоятельствах. Они чувствуют фальшь интуитивно.

— Тогда можно мне иногда называть тебя папой?

Малыш затих, ожидая ответа, и в этой тишине я слышал только биение его маленького сердца.

— Просто у меня папы никогда не было. Я мамой Иру выбрал, она самая красивая. А ты… ты добрый.

Эти слова сработали мощнее любого оружия. Я ощутил, как в груди разрастается плотный, горячий ком, перекрывая дыхание и выдавливая из глаз влажные дорожки.

Я, суровый Тигровский, которого боялись конкуренты, сейчас едва сдерживал всхлип.

— Конечно, сынок, — прошептал я, прижимая к себе хрупкое, тёплое тельце самого родного для меня человечка. — Я так рад быть твоим папой. Больше, чем ты можешь себе представить. И когда маму выпишут, мы обязательно поедем в отпуск. В самое красивое место на земле, где будем только мы втроём…

С того самого дня сын всегда звал меня папой. Каждый раз, когда это короткое слово слетало с его губ, я буквально млел, ощущая, как внутри всё переворачивается от нежности.

Иру мы между собой звали исключительно «мамой». Я хотел, чтобы к моменту её выписки это стало для Алёшки естественным, чтобы он уже сроднился с мыслью: эта прекрасная женщина, по которой он так тосковал, и есть его настоящая мама.

— Вещи я вчера купила, карта твоя пустая, но не обнищаешь. Считай, это твой долг по алиментам за все годы!

Довольная Яна влетела в машину, как яркий ураган, шурша кучей огромных пакетов из бутиков. Она звонко расцеловала Алёшку в обе щеки и, украдкой пригрозив мне кулаком, прошептала так, чтобы слышал только я:

— Только попробуй, Тигровский, испортить ей встречу с сыном. Я тебя сама в этот госпиталь уложу.

— Есть, сэр! — хмыкнул я, пытаясь скрыть за иронией мандраж, и тронулся с места в сторону больницы.

Сегодня должны были выписать Иришку, и я ужасно волновался. Мои ладони то и дело потели на руле, а в голове крутились сотни сценариев: как она посмотрит, что скажет, позволит ли прикоснуться?

Куча вопросов, бешено колотящееся сердце и радостное предвкушение встречи с единственной женщиной, которую я когда-либо по-настоящему любил... всё это смешалось внутри в горячий, колючий ком.

У закрытых, выкрашенных в угрюмый серый цвет ворот госпиталя Алёшка изрядно заскучал. Мы с Захаром и Яной развлекали его, как могли, устраивая импровизированные догонялки на пятачке перед КПП. Но вышедшую Иришку сын заметил первым. Его крик «Мама!» разрезал тишину улицы, и он со всех ног бросился в её раскрытые объятия.

Моя любимая выглядела… прозрачной.

Бледная кожа, тёмные тени под глазами, она явно похудела. Куртка висела на ней, как на вешалке. Урод Миронов, мало я ему навалял, раз она так вымотана этой борьбой за жизнь.

Для меня она всё равно была самой прекрасной на свете. Ведомый диким, почти животным желанием обнять её, защитить от всего мира, вдохнуть аромат её кожи и смять в жадном поцелуе её искусанные, немного суховатые губы, я, как баран, двинулся в её сторону.

Но замер на полпути, словно наткнулся на невидимую стену. Ирина подняла голову. Если бы взглядом можно было убивать, я бы рухнул замертво прямо на этот пыльный асфальт. В её глазах не было радости спасения. В них была арктическая стужа и смертный приговор.

Она перевела взгляд на притихшую у машины Яну, которая в своём ярко-розовом наряде выглядела здесь максимально неуместно и вызывающе. Только сейчас до меня дошло, какую картинку видит Ирина.

Довольный Тигровский. Его сияющая «новая» женщина. И её сын, которого они «приручили», пока она умирала в палате.

Это был крах. Беспощадный конец всех моих радужных надежд и мечтаний о тихом семейном счастье. Я почувствовал себя полным ничтожеством.

Только законченный идиот мог притащить на встречу с любимой женщиной свою бывшую, о нынешнем статусе которой Ирина не имела ни малейшего представления. Для неё мы выглядели как счастливая пара, забравшая её ребёнка.

Мой триумф обернулся моей же казнью.

Ирина.

Я наконец-то смогла обнять сына. Мой любимый, самый желанный на свете человечек доверчиво жался ко мне, уткнувшись носом в изгиб шеи.

Я вдыхала его запах и чувствовала, как больничная тоска окончательно выветривается из моих легких. Что еще мне нужно было для счастья?

Разве что раз и навсегда избавиться от предателей, стоявших всего в нескольких шагах.

Тигровский явно собирался подойти, его мощная фигура качнулась вперед, но он тут же замер, словно наткнувшись на невидимую ледяную стену моего взгляда. В его глазах металась такая гамма чувств, что мне стало почти физически душно.

Яна тоже притихла, но лишь на секунду. Слегка споткнувшись на неровном асфальте, подруга бросилась ко мне, громко стуча шпильками своих вызывающе красных сапожек.

— Ира! — Она налетела, как яркий, пахнущий дорогим парфюмом ураган, обхватила меня за плечи и внезапно разревелась прямо в моё плечо. — Ирка, как ты могла без меня сунуться к этому уроду?! Почему не сказала? Я бы сразу прилетела, мы бы вместе его укокошили! Я бы сама Алёшку спрятала...

Подруга сыпала нелепыми, путаными претензиями, размазывая тушь по щекам. Она обнимала меня с одной стороны, с другой ко мне мертвой хваткой прижимался сынок, а Тигровский так и стоял напротив, глядя на нас взглядом побитой собаки, которая не смеет подойти к хозяину.

Мне даже показалось, что он тоже хочет быть в этом кругу, хочет обнимать нас с сыном, прижиматься и защищать, но я быстро прогнала эти мысли прочь, как назойливых мух. У него есть Яна. Красивая, преданная, яркая. И я никогда не встану между ними, чего бы мне это ни стоило.

Всё было «просто» — так я убеждала себя. Я люблю их обоих.

Её — как лучшую подругу, как сестру, которая не бросила моего сына. А его... кажется, я и не переставала любить его все эти долгие, мучительные годы, как бы ни пыталась вырвать это чувство с корнем.