— Я продал весь свой бизнес здесь старшему сыну Ахмеда. Мальчик очень талантливый, способный, и я бы очень хотел себе такого зятя, но увы, ему не нужна порченая девка даже в качестве второй жены, — отец опять скривился, произнося эти слова с неприкрытым отвращением. — У него первая жена — покорная красавица, родовитая, чистая, ей всего восемнадцать, а уже сына ему родила, тебе не место в их образцовой семье.

Я словно приросла к месту, боясь показать свою дикую, нелогичную радость, что замуж в такое «образцовое семейство» меня не берут. Моё сердце билось, как загнанная птица, но этот мелкий проблеск облегчения был лишь мимолётным на фоне нарастающего ужаса.

— Моё дело будет в достойных руках, Абдул справится и приумножит эти активы, — с самодовольной улыбкой продолжил отец, совершенно игнорируя моё состояние. — Эти марокканцы вообще молодцы, они умеют делать деньги. И семьи у них крепкие, жёны хорошие, дочери отцов не позорят, берегут себя до свадьбы, слушаются. Ахмед позвал меня в Марокко, у него там отличный прибыльный бизнес на добыче золота. Я вхожу в его концерн со своими инвестициями, как полноправный партнёр. Поэтому мы с Лёшей переезжаем. Сейчас идёт оформление сделки на покупку виллы в Рабате.

— А я? — спросила я упавшим голосом, едва способная выдавить из себя этот единственный звук.

Вся кровь отхлынула от лица, и я уже прекрасно понимала, что я в его планы не вхожу никак. Я была лишь отработанным материалом, ненужным довеском, который он собирался просто выбросить.

— А ты, — он потянулся, как сытый, довольный кот, его движения были медлительными и вальяжными. Отец довольно улыбнулся, и эта улыбка, полная самодовольства, вгоняла меня не просто в страх, а в настоящий, липкий ужас. — Конечно, ты тоже едешь в Марокко. Ты моя плоть и кровь, хоть и опротивела мне, когда связалась с тем щенком, — он скривился, вспоминая Тигровского. — Но я добрый, простил и даже помогаю. Не могу бросить тебя на произвол судьбы. Ахмед, как хороший человек и мой друг, согласился прикрыть твой позор, ты выйдешь за него замуж и будешь жить на соседней от нас с Лёшкой улице. У него уже много детей и жён, он даже несколько раз вдовец, так что для него не страшно взять тебя в жёны. Наследники от тебя ему не нужны, а позор он потерпит ради нашего общего дела...

Мозг отказывался воспринимать услышанное. Слова отца били, как хлыстом. Замуж за Ахмеда? За этого отвратительного старика, который только что лапал меня? За человека, который пах потом и гнилью? Неужели это и есть то «хорошее», что он для меня приготовил? Вся картина его «доброты» и «помощи» вдруг сложилась в один чудовищный пазл. Он не просто забирал Алёшку, он продавал меня, словно вещь, словно товар, ради своей очередной выгодной сделки. Моя жизнь, моё тело, моё будущее – всё это стало предметом торга. Отчаяние затопило меня с головой, лишая возможности дышать.

И вот тут, впервые за долгие годы, что мы жили под его диктатом, я ощутила, как внутри меня поднимается что-то неизведанное. Не страх, не отчаяние, а чистая, концентрированная ярость. Она жгла изнутри, придавая сил.

— Нет! — выдохнула я, и этот единственный звук прозвучал увереннее, чем я ожидала. Мой голос дрогнул, но я продолжила, чувствуя, как слова рвутся наружу. — Я не выйду замуж за этого старика! Я не вещь, чтобы меня продавать! Я не твоя собственность, чтобы распоряжаться мной как угодно!

Лицо отца мгновенно исказилось. Улыбка сползла, обнажив хищную гримасу. Глаза, которые ещё секунду назад светились самодовольством, налились кровью, и в них вспыхнуло безумие.

— Что ты сказала?! — прорычал он, и в его голосе прозвучала угроза, заставляющая меня инстинктивно вздрогнуть. Это был голос хищника, которому посмели перечить.

Он медленно поднялся из кресла, его массивная фигура нависла надо мной, отбрасывая зловещую тень. Казалось, воздух вокруг сгустился от его гнева.

— Я сказала нет! — повторила я, хотя внутри всё сжималось от ужаса, но теперь я не могла остановиться. Голос стал громче, хоть и дрожал. — Я никуда не поеду и замуж за него не выйду! Мой сын останется здесь, со мной! Я его мать! Ты не имеешь права так поступать!

Тяжёлая ладонь отца звонко залепила мне пощёчину. Удар был сильным, обжигающим, и мир вокруг покачнулся. Я упала с кресла, повалившись на пол. В глазах потемнело, во рту появился солёный привкус крови. Но даже сквозь эту режущую боль я видела его искажённое яростью лицо, приблизившееся ко мне.

— Ах ты, дрянь! — прошипел он, склонившись надо мной, его глаза пылали безумием, словно два уголька. Все еще сильная рука сжала волосы на затылке и развернула меня лицом к склонившемуся отцу — Осмелилась перечить мне? Совсем страх потеряла? Я тебе покажу, кто здесь хозяин,шалава подзаборная! Ребёнка ты больше никогда не увидишь. Никогда, слышишь? Ты для меня умерла! А Ахмед всё равно заберёт то, что ему обещано! Ему точно под силу выбить из тебя всю дурь и блядство. Можешь кричать, можешь угрожать, но ты не изменишь ничего!

Я поднялась на локтях, чувствуя, как кровь стучит в висках, а из носа потекла теплая струйка, ярость во мне смешалась с отчаянием, образуя гремучую смесь.

— Ты! Ты чудовище! — выкрикнула я, и эти слова сорвались с губ, как извержение вулкана, сдерживаемого годами. — Ты всю мою жизнь сломал! Отнял у меня всё! Лишил материнской любви, испоганил моё детство, разлучил меня с единственным человеком, кого я люблю! А теперь хочешь продать?! Да что ты за отец такой?! Ты всегда любил только своего ненаглядного Игорька, а меня...

Договорить мне дала еще одна пощечина, лицо родителя побледнело от ярости, превратившись в маску безумия. Он выпрямился, и его палец, дрожащий от бешенства, ткнулся в мое лицо, словно уличая в очередном грехе.

— О поверь, я был для тебя хорошим отцом. Ты должна была родиться сыном, а не беспутной девкой и скажи спасибо, что я содержал тебя все эти годы, а теперь, пошла вон. Сиди в своей убогой конуре и помни, ты теперь забота Ахмеда, его люди смотрят за тобой. Охрана! — взревел он, и двое громил тут же появились в дверном проёме, словно по волшебству, их лица были непроницаемы. — Убрать её! Немедленно! И чтобы ноги её здесь больше не было! Никогда!

Меня схватили за руки, грубо потащили прочь из кабинета. Я сопротивлялась, била ногами, пыталась вырваться, но их хватка была железной, неодолимой. Я царапалась, кусалась, пытаясь причинить хоть какой-то вред, хоть как-то выразить свою ярость.

– Ты не увезешь его, я мать по документам, у меня есть копия свидетельства... – прокричала я уже из коридора, но отец ответил.

– Можешь ей подтереться – усмехнулся он, выйдя в коридор – Все актовые записи о рождении моего наследника подчищены, дура. По документам, Алешка сын Игоря. Так что ты ничего не докажешь...

Этого не может быть. Он не мог, не мог такое провернуть. Оформить моего сына, как сына моего погибшего брата, это слишком даже для такого, как он...

— Алёша! — кричала я, разрывая голосовые связки, надеясь, что мой голос донесётся до сына, что он услышит и поймёт. — Алёшенька! Мама тебя любит! Мама вернётся! Мама не бросит! Я вернусь за тобой!

Но все тщетно. Безжалостные руки охранников тащили меня через весь дом, мимо равнодушных лиц прислуги, мимо этих роскошных, но таких холодных стен. Каждый шаг отзывался невыносимой болью, ведь он уводил меня от моего сына, от единственного света в моей жизни.

Меня вытащили из дома, не дав даже взглянуть на сыночка. Запихнули в тот же тонированный автомобиль, который привёз меня сюда. Дверь захлопнулась, отрезая от прошлого и будущего. Мы тронулись с места, оставляя позади этот проклятый дом, который теперь казался мне зловещей тюрьмой.

Всю дорогу до моего города я сидела, прижавшись к холодному стеклу, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть. Слёзы текли по щекам, обжигая кожу, но я механически вытирала их рукавом, давно окрашенным моей кровью, не желая показывать свою слабость даже самой себе.