Всё это говорило о том, что гости действительно важные. Именно это и было странно, ведь я была неугодной дочерью, позором семьи; меня на такие встречи перестали допускать уже давно. Моё присутствие здесь было не просто исключением, а чем-то зловещим.

Из смежного коридора послышался каркающий мужской смех, и в столовую вплыл отец в сопровождении толстого, обрюзглого, обросшего безобразной седой бородой мужчины.

Отец всячески лебезил перед этим противным дедом, заискивающе улыбался и изображал радушного хозяина. Его поведение было настолько непривычным, что я внутренне вздрогнула. Но стоило им заметить меня, как они тут же замолчали, и атмосфера стала ещё более напряжённой.

Мутные, желтоватые глаза гостя прошлись по мне липким, оценивающим взглядом, и меня буквально подбросило от узнавания.

Именно этот взгляд я ощущала на себе в последние дни – тот самый, что вызывал мурашки и чувство отвращения. Гость отца не вызывал у меня никаких положительных эмоций. Противный старик восточной наружности.

Одет он был в какую-то льняную хламиду, спереди торчал круглый живот, на который свисала неухоженная борода. Морщинистое, загорелое лицо покрывали какие-то рытвины и тёмные пятнышки, словно крупные веснушки. Вся его внешность вызывала у меня лишь отторжение.

— Дорогой Ахмед, — противно начал папа, его голос был елейным, а улыбка — лицемерной, и кивнул на меня. — Это моя дочь, Ирина. Сегодня она будет обслуживать нас за ужином.

Эти слова обрушились на меня, как ледяной душ. Обслуживать? Он превратил меня в служанку перед этим отвратительным мужчиной? Сердце заколотилось от ярости и унижения. Мой отец, который так дорожил своей репутацией и статусом, был готов опустить меня до уровня прислуги ради этого гостя.

Моя челюсть чуть не отвисла. Поджилки задрожали, и я осознала, что родитель ничего никогда не делает просто так. Он что-то задумал, и это напугало до чёртиков, но я упорно изображала согласие со всем. Чётко помнила слова отца, что от исхода этой его встречи зависят мои свидания с сыном. Это был мой единственный рычаг, и я не могла позволить себе ошибку.

— Ирина, это Ахмед Вагидович, он наш дорогой гость и мой партнёр по бизнесу. Налей уважаемому человеку вина, — голос отца был елейным, но в нём сквозила скрытая угроза.

Я молча кивнула, дождалась, пока мужчины сядут за стол, и, стараясь ни о чём не думать, чтобы не сойти с ума, просто подошла к столу. Руки едва слушались, когда я налила красное вино в золотистый кубок гостя.

Отец грозно сверкнул глазами на огромное блюдо с жирными жареными рёбрами, и я снова подчинилась, понимая, что это часть его унизительной игры.

Вскоре тарелка драгоценного гостя была полна угощений, а меня буквально трясло от омерзения. Когда я накладывала ему овощи, противная сморщенная ладонь Ахмеда огладила моё бедро. Это было так неожиданно и отвратительно, что меня пронзил холод. И я была уверена, если бы не отошла, он бы не остановился.

Отец делал вид, что ничего не происходит, а я боролась с тошнотой. От этого извращенца ужасно пахло потом, чем-то кислым, старческим и какими-то вонючими благовониями. Их запах буквально заполнил собой всё пространство столовой, вызывая стойкие приступы рвоты.

Ел он тоже отвратительно. Брал жирные рёбра руками, кусал большие куски, при этом его седая борода окрасилась жиром. С неё буквально стекали жёлтые капли. Потом он с довольным чмоком облизал собственные пальцы и залпом выпил всё вино, словно воду.

— Ну что же, Анатолий, — с каким-то восточным акцентом произнёс он, поднимаясь и вытирая салфеткой руки, — Нашей сделке быть, меня всё устраивает. Жду от тебя бумаги до конца недели, ну и, — он противно усмехнулся и кивнул в мою сторону, его взгляд был липким и пошлым, — С этим не затягивай, уж больно всё понравилось...

Он довольно крякнул и противно мне подмигнув, вышел из столовой вместе с отцом, успевшим прошипеть мне в спину: «В мой кабинет иди».

Слова отца, его взгляд, жесты — всё складывалось в одну жуткую картину.

Что значит «с этим не затягивай»? Неужели он имел в виду меня? Мысль пронзила меня, как раскалённое клеймо. Неужели отец продал меня?

Эта страшная догадка, словно ледяная лавина, обрушилась на меня, погребая под собой последние остатки надежды.

Меня била мелкая дрожь, пока я стояла у закрытой двери кабинета, не решаясь войти туда без хозяина. Это не было запрещено правилами дома, но я всё равно не решалась. Каждый нерв кричал об опасности, о той липкой паутине, в которую я, кажется, угодила.

В воздухе буквально висело моё отчаяние, чувство неизбежности чего-то страшного не отпускало. И в глупой попытке оттянуть разговор, точно не суливший мне ничего хорошего, я до последнего не входила в кабинет, цепляясь за эти последние мгновения относительной неизвестности.

Отец вернулся очень довольный, весь его вид буквально кричал о том, что он сорвал джек-пот, не меньше. На его лице сияла широкая, самодовольная улыбка, какой я не видела уже давно. С этой улыбкой он открыл дверь своего кабинета и галантно пропустил меня вперёд, что было абсолютно несвойственно его манерам. От этого мне стало ещё больше не по себе, предчувствие беды усилилось.

— Не разочаровала, молодец, учишься. Не зря я тебя воспитывал, — гордо сказал родитель и выпятил вперёд свой изрядно прибавившийся в последнее время живот, словно демонстрируя свою значимость. — Можешь поиграть с мелким сегодня и завтра. А потом нам будет некогда, мы с наследником навсегда покидаем эту холодную страну.

Я не сразу поняла, о чём толкует отец. Мой разум, окрылённый тем, что с сыном могу провести целый день – это было так много по моим меркам! – не смог сразу воспринять остальное. Но потом, когда слова отца наконец-то осели в сознании и я осознала их истинный смысл, внутри всё оборвалось. Сердце пустилось вскачь, руки затряслись, а из глаз сами собой потекли непрошеные слёзы, обжигая щёки. Навсегда? Покидаем? Это был конец. Он собирался забрать у меня Алёшку навсегда.

— Что значит — покидаете? Алёшка мой сын!

Мой голос сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. Эта новость обрушилась на меня, как ледяной водопад.

— Ой, не мороси тут, сын, тоже мне мамашка! Где ты была, когда у него резались зубы и он блажью орал на весь дом? — отец презрительно скривился.

— Обивала пороги этого самого дома, куда по твоему приказу меня не пускали! — зло ответила я, сжимая кулаки до побеления костяшек. Но отец лишь поморщился, его броню, сотканную из эгоизма и властолюбия, не пробить ничем.

— Всё, хорош ныть, а то к мелкому не пущу. Не хватало ему ещё смотреть, как ты рыдаешь тут, — его показная весёлость немного поутихла, и он грузно опустился в кресло напротив меня. Его взгляд стал тяжёлым, оценивающим.

— Пап, неужели ты совсем меня не любишь? Сколько ещё будешь мучить? Я уже достаточно наказана, хватит, я прошу тебя, не увози Алёшу, я буду ему лучшей матерью, он останется твоим наследником, просто дай нам с ним быть вместе. Пожалуйста…

Мой голос дрожал, переходя в мольбу. Я говорила не столько ради того, чтобы разжалобить его, сколько чтобы воззвать к остаткам его разумности, к человечности, которая, как мне казалось, должна была в нём ещё остаться.

Моя тирада, полная боли и отчаяния, ни к чему хорошему не привела. На лице отца отразилось лишь чистое раздражение и ни капли сочувствия. Глаза вспыхнули не злостью, а неким нехорошим огоньком — то ли это был азарт победителя, то ли просто адский блеск в глазах человека, окончательно выжившего из ума. Я не знала. Но одно отложилось в моём мозгу навсегда: если он смотрел на меня «так», мне стоило бежать без оглядки, спасая себя.

Да только на кону сейчас стоял мой сын. И всё остальное было не важно. Если я хоть изредка не смогу видеть Алёшку, моя жизнь потеряет последние остатки своего смысла, превратившись в беспросветную пустоту. Поэтому я осталась сидеть на месте, парализованная страхом и безысходностью, и ждать очередного приговора.