Маленький провокатор важно зашёл в лифт и с довольной моськой хозяина нажал на кнопку первого этажа.

На площадке было непривычно тихо. Дорогая, сверкающая новыми качелями и безопасным покрытием зона была пуста. Видимо, в этом «бизнес-классе» дети были редкостью или все сидели по частным садам.

— Мам, это тебе, тортик! — на мои колени легла кучка песка на пластиковой тарелочке, украшенная камешками.

Алёшка умел играть самозабвенно, что в мире гаджетов было редкостью. Я завороженно смотрела, как он сосредоточенно лепит куличики, издавая звуки мотора для своего самосвала. В этот момент я почти поверила, что всё наладится.

— Чей это ребенок? — раздался резкий, неприятный голос за спиной.

Я обернулась. Полноватая женщина в безразмерном трикотажном костюме, с крючковатым носом и холодными глазами за линзами очков, сверлила меня взглядом. Она крепко прижимала к груди кожаную папку. Рядом с ней переминался с ноги на ногу полицейский, явно чувствующий себя не в своей тарелке. За ними стояли еще двое — сержанты, сопровождение.

— Мой, — ответила я, стараясь подавить внезапный приступ паники. Я попыталась отвернуться, но сердце уже пустилось вскачь.

— Гражданка, этот мальчик подозрительно похож на пропавшего Алексея Миронова, — пробасил полицейский. — Предъявите документы на ребёнка.

— Да, немедленно покажите свидетельство о рождении и свой паспорт! — поддакнула женщина, делая угрожающий шаг вперед.

— Но у меня с собой ничего нет, — пробормотала я, вставая и инстинктивно закрывая сына собой. — Мы просто вышли погулять у дома. Документы в квартире. Мы сейчас поднимемся и всё принесем...

Я понимала, что предъявить мне нечего. Каждое мое слово звучало как оправдание преступницы. Взяв насторожившегося сына за руку, я начала медленно отступать к подъезду, надеясь успеть скрыться за тяжелыми дверями.

— Стоять! — прорычал полицейский, и я услышала характерный щелчок расстегивающейся кобуры. — Ребенка оставьте.

— Да, Алексей, иди ко мне! — женщина из опеки приторно улыбнулась, протягивая руку.

Алёшка намертво вцепился в мою ногу, глядя на них как затравленный волчонок.

— Оставьте нас в покое! — почти выкрикнула я, пятясь. — Это мой сын!

— Если он ваш — никаких проблем. Придёте в наш социальный центр, предъявите документы и заберёте, — ехидно пропела «опека». — Алексей, поехали, там в машине игрушки!

— Нет! — отрезал сынок. — Я мамин и папин!

— Не хотите по-хорошему? — полицейский кивнул своим подчиненным. — Чего встали? Берите ребенка. Липовую мамашу тоже. Похищение карается законом.

Он гаденько улыбнулся. Три сержанта двинулись на нас. Алёшку оторвали от меня рывком. Он закричал. Так страшно и пронзительно, что у меня потемнело в глазах. Его понесли к ведомственному автобусу.

Меня тащили волоком по асфальту. Я орала, брыкалась, звала на помощь, но двор оставался равнодушно пустым. В автобусе нас разделили. Сын рыдал на заднем сиденье под причитания женщины, а меня с силой пристегнули наручниками к поручню за спиной водителя. Металл больно впился в запястья.

Автобус взревел и сорвался с места. Мы проехали всего пару кварталов, когда водитель внезапно ударил по тормозам. Раздался визг шин. Если бы не наручники, я бы вылетела в лобовое стекло.

А вот об Алёше никто не подумал. С задних рядов донесся глухой звук падения и полный боли вой моего ребенка.

— Алёша! — закричала я, извиваясь в путах.

Сын, словно маленький юркий зверек, вывернулся из рук опеки и примчался ко мне по проходу. Он упал на колени у моих ног, баюкая левую ручку и захлебываясь слезами.

Мое сердце было готово разорваться. Я прижала его к себе, насколько позволяли скованные руки, и завыла от собственного бессилия. И в этот момент, сквозь пелену слез, я увидела, как передняя дверь автобуса с грохотом открывается...

Андрей

Не успев даже толком припарковаться, я почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось в самом горле.

Я буквально обомлел от леденящего ужаса. Прямо передо мной, какие-то ряженые в камуфляж уроды, поигрывая оружием, запихивали в серый автобус мою Иришу и сына.

Мир поплыл перед глазами, а в голове раздался утробный рык. Мой собственный голос, требующий крови. Подавив на корню безумный порыв броситься на них голыми руками (их было слишком много, а риск для семьи — запредельным), я вдавил педаль газа в пол.

Машина взревела, следуя за автобусом, пока я трясущимися пальцами набирал номер Карпова.

— Ты решил вернуться? Мы в третьей випке, подтягивайся, — голос Карпова был расслабленным, вальяжным. Он всегда отвечал на звонки, и именно эта его хватка «всегда на связи» тащила его вверх по карьерной лестнице.

— Улица Киселева должна быть перекрыта прямо сейчас! — проорал я, лавируя в плотном потоке, едва не снося зеркала встречным машинам. — Похитили моего сына и жену! Слышишь, Карпов?! Живыми их достань!

— Виси, — коротко бросил он. В трубке воцарилась тишина ожидания, которая казалась мне вечностью. Секунды капали, как раскаленный свинец на душу. Наконец, он вернулся: — Патруль ДПС уже на перекрестке Киселева и Лацкова. Движение перекрыто. У них приказ: содействовать тебе во всём. Наряд и скорая уже в пути. По протоколу положено. Кто посмел, Андрей?

— Похоже на опеку и ряженых, — прохрипел я, видя, как автобус упирается в пробку, созданную ГАИ. — Думаю, эти стервятники просто не знали, что Миронов уже присел и больше им не платит.

— Понял. Удачи.

Я бросил машину прямо посреди дороги, наплевав на правила, и помчался вперед. Водила автобуса уже выскочил наружу, размахивая какой-то липовой ксивой перед носом инспектора. Громко позвав парней из патруля, я рванул дверь автобуса на себя.

Крики Ириши и плач Алёшки буквально разорвали мою душу на куски. Я готов был убивать голыми руками, готов был грызть глотки этим троим плечистым парням, вставшим на моем пути. Но бойни не потребовалось.

Увидев за моей спиной три щелкнувших затвора и услышав вой приближающихся сирен, «герои» медленно подняли руки. Они даже не успели достать оружие. Поняли, что игра окончена.

Я бросился к своим. Алёшка рыдал, прижимая к себе ручку, его личико было серым от боли.

Ира... её руки были скованы наручниками.

Я почувствовал, как в глазах защипало от ярости и жалости. Одним мощным рывком я буквально выдрал панель, к которой она была пристегнута, освобождая её из этой унизительной ловушки.

— Пап... ты пришёл, — простонал сынок, из последних сил цепляясь за мою шею.

Ира не проронила ни слова. Она просто рухнула в мои объятия, прижавшись к груди так сильно, словно пыталась слиться со мной воедино.

Врач скорой помощи действовал быстро и профессионально. Вправил Алёшке вывих, наложил лангетку. Тот только всхлипывал, не отпуская мою руку. Врач проверил швы Ирины — слава богу, не разошлись, хотя она была на грани обморока. Нам всем нужно было просто исчезнуть отсюда.

Люди Карпова работали жестко, пакуя «ряженых», а я шел к машине, неся на руках уснувшего от стресса сына. Я боялся дышать, боялся, что этот момент покоя снова ускользнет.

Ира шла рядом. Она не спорила, не язвила. Она просто прижималась к моему боку, ища защиты, тепла и опоры. В этот момент мы выглядели как настоящая семья.

А внутри меня выжигала вина. Смертельная, горькая вина.

Это я бросил её одну.

Я, как последний идиот, сбежал от ответственности, испугавшись собственных чувств и её слабости после больницы. Я уехал «по делам», как трус, оставив самое дорогое на растерзание стервятникам.

В машине царило тяжелое, гулкое молчание. В квартиру поднялись так же тихо. Я бережно уложил Алёшку в его кровать, поправил одеяло, а затем взял Иру за руку и подвел к большой кровати в нашей, теперь точно нашей, спальне.

— Ложись с сыном, Ир. Ты вымотана, — тихо сказал я, пытаясь отстраниться, чтобы дать ей пространство.