Иначе он не орал бы сейчас на Андрея по телефону, обещая без наркоза вшить ему чью-нибудь матку и засунуть туда сразу четырех детей для профилактики. На самом деле, ругаясь последними словами, он уже строчил своей каллиграфической вязью направления на всевозможные обследования и лучшие процедуры. Он страховал нас, как всегда.

Так что, когда взмыленный, растрепанный Андрей буквально ворвался в ординаторскую клиники, мы с Антоном уже мирно пили чай с овсяными хлебцами и азартно спорили, девочки у нас родятся или мальчики.

— А вот и батенька наш прибыл! — ехидно подколол Антон, вставая навстречу и крепко пожимая другу руку. — Извольте теперь микроавтобус покупать и валерьянку цистернами. Отец-герой наш!

— Какой герой? Я не понял, Ириш… — подозрительно протянул Андрей, переводя взгляд с сияющей меня на ворчащего врача. — Он о чем вообще?

— Скажи этому олуху сама, а то я не сдержу слез от осознания масштабов катастрофы, — проворчал Антон и, деликатно хлопнув Андрея по плечу, тактично вышел из кабинета, оставив нас одних.

Андрей присел на край кушетки, заглядывая мне в глаза с такой надеждой и тревогой, что у меня перехватило дыхание.

— У нас двойня будет, Андрюш… — прошептала я, не выдержав накала эмоций, и бросилась в объятия любимого.

Тигровский на секунду оцепенел, осознавая новость, а потом его лицо осветилось такой невероятной, ослепительной радостью, какую я видела лишь однажды. Когда он впервые взял Алёшку на руки. Он обхватил меня за талию, поднял высоко над полом и закружил по кабинету, радостно и громко смеясь.

Это было оно. Настоящее, концентрированное счастье. Яркое, трепетное, такое долгожданное. То самое счастье, которое мы заслужили, выстрадали по капле и, наконец, вырвали у судьбы.