Он потускнел, потерял ту дикую скорость и мощь, что была раньше. Впереди были позорные укусы Холифилда, новые проблемы с законом, долги и распад. В моём времени у Железного Майка вроде бы всё относительно наладилось: он легально выращивает коноплю и хочет вернуться в спорт ради выставочных боёв. Он до сих пор утверждает, что невиновен: «Я буду утверждать это до конца своих дней: я не насиловал Дезире Вашингтон. Ничего такого не было. Она знает это, и Всевышний знает это, и это останется на её совести до конца её жизни».

Вот и я знаю, что никакого изнасилования не было, но вот как это всё доказать судье?

Впрочем, это уже была отчасти не моя забота, а забота адвоката Роя Кона. А уж в успехе этой «большой белой акулы» в мире юристов можно было не сомневаться. Тем более, что я рассказал ему на встрече всё, что только мог о нашем «загадочном ночном происшествии» после ужина с боксёром Джо Фрейзером и его тренером. Конечно же не мог не упомянуть и Генри Киссинджера в этом ключе.

Рой мне не раз говорил, как в своё время молодому Дональду Трампу: «Атакуй, контратакуй и никогда не извиняйся!» В основном на этом строились многие его защиты. Бескомпромиссный и скандальный адвокат семидесятых. Мы с ним быстро сошлись на волне понятий о чести и достоинстве. С Роем мы познакомились уже давно, почти сразу же, как я вступил на земли, прежде принадлежавшие индейцам. Я посчитал важным свести знакомство с таким нужным человеком. Ведь дела, которые я собирался проворачивать в Америке трудно назвать законными, так что мне поневоле пришлось «подстилать соломку».

И отчасти это «подстилание» дало свои результаты — полицейские узнали, что я на короткой ноге с Джоном Бойлом, которого уже успели прозвать «охотником на маньяков». Да-да, тем самым полицейским, напарник которого осматривал мой украденный «Бьюик» с жучками. Джон Бойл сказал за меня своё веское слово и в среде полицейских за мной закрепилась метка «неприкасаемого». То есть, меня не били, не вытаскивали необходимые сведения, не привязывали к стульям и не загоняли иглы под ногти. Полицейские тоже люди, и они умеют быть благодарными за помощь.

Со стороны преступников, с которыми я сидел в одной камере и дожидался вызова на суд, тоже ничего не прилетало. Ну, с этой стороны уже постарались распространить информацию «Чёрные пантеры». Никому не хотелось связываться с ребятами, у которых очень хорошая память и которые вряд ли забудут оскорбление своему другу.

В общем и целом, ожидание суда было для меня своего рода небольшим отпуском. Да, было давление со стороны прокурора, были попытки подсадить человека в камеру, чтобы тот меня разговорил, но… Мой преступный опыт в прошлом щёлкал этих ребят как семечки. Особо мне гордиться нечем, но для выживания приходилось обучаться существовать в разных сферах.

Как и в случае с Тайсоном СМИ начало раздувать этот случай с невероятным размахом. Однако, к делу подключились не только продажные СМИ, но также и те, кто желал мне добра. Статьи с разоблачением и новыми обвинениями приносили в камеру регулярно. Ребята в камере даже начали делать ставки на то, что журналисты придумают дальше.

Допросы, расспросы, вызовы, побудка и отход ко сну. Рутина жизни за решёткой, к счастью, была недолгой. По всей видимости, кое-кто ускорил процесс и всего через месяц меня привезли на суд.

В зале суда скопилось немало народа. Может быть сотня, если не полторы сотни. Я заметил среди сидящих и полицейского Джона Бойла, и боксёра Джо Фрейзера с его тренером. Иные знакомые лица смотрели, как я вхожу в двери.

Бывший швейцар, а нынешний мой водитель Гарри приветственно помахал рукой, когда меня ввели в зал суда. Я подмигнул ему в ответ.

Перед судом я тщательно побрился, меня подстригли, привезли нужный костюм. В общем, выглядел я ничуть не хуже сногсшибательной Джил Сент-Джон. Не так ослепительно, как эта рыжеволосая фурия, но по крайней мере презентабельно и вовсе не как злостный насильник, так и норовящий куда-либо пристроить свой агрегат.

Представляющий мою защиту Рой Кон со своим носом-картошкой тоже был одет с иголочки. Нам ведь нужно было соревноваться в обаянии, а также очаровании с одной из голливудских красоток. А это, скажу я вам, задачка не из лёгких.

Я скользнул взглядом по двум рядам присяжных заседателей. В основном женщины старшего и преклонного возраста. Это не есть хорошо. Если миссис Джилл разыграет свою партию чересчур успешно, то я могу и вернуться в камеру. А у меня на этот счёт другие планы. У меня мир скоро должен вспыхнуть. Чего же я за решёткой-то отсиживаться буду?

Нет, господа присяжные заседатели, у меня на этот счёт совсем иные мысли!

Явился судья и началось цирковое представление, только без коней и прочей живности. А вот клоунов и жонглёров репликами было предостаточно…

Итак, началось…

Миссис Джилл Сент-Джонс словно ожившая обложка журнала. Рыжие волосы уложены в идеальную волну. Глаза, подведённые так, чтобы подчеркнуть опухшие от «бессонных ночей» веки, блестят неестественной влагой. Она не говорит, а будто вещает, голос то дрожит, как струна, то обрывается в театральном шёпоте, и судебный пристав вынужден просить говорить громче.

— Он… он казался таким галантным за ужином. С мистером Фрейзером и тем… дипломатом. Я думала, он человек чести. А потом, в его номере…

Она описывает тени, страх, насилие. Её пальцы, тонкие и изящные, сжимаются в кулачки, будто вновь пытаются дать отпор. Она демонстрирует эти самые ногти — орудие её «отчаянной борьбы». Под ними, говорит она, остались частички его кожи.

И кожа с остатками крови является одной из самой значимой улик! Капли и кусочки моего грешного тела!

— Он был как зверь. Сильный, неумолимый. Я пыталась кричать, но звук застревал в горле. Я царапала его спину, плечи… Он только смеялся сквозь стиснутые зубы!

Каждое слово проходит ударом кисти по холсту преступления. Миссис Сент-Джон пишет картину, где она является невинной жертвой, а я — чудовище из ночных кошмаров. Вздохи сочувствия катятся по рядам, особенно со стороны почтенных матрон из состава присяжных. Одна даже вытирает слезинку платочком.

А я сижу. И наблюдаю.

Мои руки сложены одна на другой, ладонь на ладони. Дышу ровно и глубоко, как учил меня один старый карточный шулер — чтобы сердце не выскакивало из груди и не выдавало блефа. Я смотрю на Джилл не с ненавистью, а с холодным, почти научным интересом. Вот она заламывает руки — классический жест, позаимствованный из мелодрам пятидесятых. Вот её голос срывается на самой высокой ноте обречённости — явно отработанно перед зеркалом. Она хорошая актриса. Очень хорошая. Но сегодня она играет не ту роль.

Прокурор, паладин в дешёвом костюме, вскакивает после её показаний, будто получив благословение свыше. Его речь вряд ли уступает по экспрессии предыдущему оратору.

— Высшая мера наказания! — гремит он, и его палец, обвиняющий и прямой, как шпага, направлен на меня. — Общество должно быть защищено от таких, как Генри Вилсон! Он использовал своё положение, свои связи, чтобы заманить, осквернить и сломать невинную женщину! Он — волк в облике человека! И от него должно было избавлено наше общество! Только электрический стул станет уроком для остальных прохиндеев, которые решат покуситься на самое святое — на женщину!

Он говорит о морали, о святости женской чести, о том, что даже мои «благородные» знакомства — лишь фасад, скрывающий подлинное, животное нутро. Он требует, чтобы суд сделал из меня показательный пример для остальных мерзавцев! В общем, только электрический стул и никак не меньше!

Мой взгляд скользит к Рою Кону. Он не записывает, не суетится. Он откинулся на спинку стула, его лицо выражает лишь скучающее равнодушие, лишь в уголках глаз прячется хищный, понимающий блеск. Он ловит мой взгляд и едва заметно подмигивает. Спокойно, Генри. Пусть воют. Скоро будет наша песня.

Я не волнуюсь. Во мне нет ни дрожи, ни сожаления, ни даже гнева. Есть только абсолютная, ледяная ясность. Я знаю, что под ногтями этой «невинной жертвы» — не моя кожа. Я знаю, что в тёмном номере был не я. Я знаю, что настоящий зверь, оцарапанный её ногтями, сейчас нервно курит у служебного входа, готовый по моему сигналу войти и разнести этот карточный домик в клочья.