— После всех смертей, после убийств, после миллионов жертв, ты собрался жить спокойно дальше? Ха! Не стоило тебе приезжать в гости к сыну, Йозеф! — раздался голос старика. — Теперь мы знаем, где живёт Рольф. А также знаем, что с ним будет!

— Не трогайте сына! — вырвалось у дёрнувшегося пленника.

— Сними с него повязку.

Менгеле заморгал, ослеплённый внезапно хлынувшим светом.

Когда зрение вернулось, он увидел двух пожилых мужчин, сидящих напротив. Девушку, наставившую на него пистолет. Обивку фургона. И тухнущий закат за бортом фургона.

— Ну что, узнал, тварь? — спросил один из стариков.

Сколько их было, этих лиц? В памяти «ангела смерти» они постепенно слились в одно неразличимо целое, с раскрытой в крике пастью…

— Лица вашего я не припоминаю, — проговорил Менгеле, и голос его, вопреки воле, дрогнул, словно струна, задетая впотьмах. Дыхание сперлось в горле, а сердце стучало глухо и часто, точно запутавшаяся в сетях птица.

— И ты изменился, Йозеф, — отозвался старик, и в словах его теперь звучала усталая, почти отрешённая тишина. — Я тебя тоже не узнаю. Раньше ты был храбрее, а сейчас… когда рядом нет эсесовцев, ты не такой храбрый.

Сделав шаг, старик сорвал с Менгеле парик, дёрнул за усы. Во второй руке была зажата рукоятка бормашины.

Его бормашины? Той самой, любимой и родной, которую пришлось бросить в Освенциме?

— Всё то же ничтожество, что и раньше, — процедил старик, поймав взгляд Менгеле. — А ведь ты всё помнишь. Вижу, помнишь…

Он стоял так близко, что Дрозд чувствовал слабое движение воздуха при каждом его вздохе.

— Не узнал меня? Это всё от того костра, где жгли пленных Освенцима. Горели они по твоему распоряжению. А мне удалось прикинуться мёртвым и… — старик внезапно, порывистым движением расстегнул ворот и рванул на себе ветхую рубаху. На его груди, страшные и неровные, темнели багровые рубцы, будто слепок с оплавленной земли. — От того огня я почти лишился кожи. Почти утратил дар речи. Глаза сберёг чудом. Многого я лишился. Но не будем больше говорить о моих бедах. Я искал тебя, Йозеф Менгеле. И вот нашёл.

От старика пахло сыростью болота и тухлой рыбой — тяжёлым, болезненным запахом, будто все нутро его и впрямь истлело заживо.

— Боюсь, вы заблуждаетесь, — продолжал стоять на своём Менгеле. — Я не тот, о ком вы говорите!

— А можно его связать да в канаву… А потом бензином… — проговорил второй, и голос его дрогнул от сдерживаемой ярости. — Пускай на себе испытает, каково это — гореть заживо, как те, кого он приговаривал.

— Огонь… — старик задумчиво кивнул, и взгляд его утонул где-то в прошлом. — Огонь бы подошел. Но я… я не вынесу этого зрелища. Не вынесу запаха гари и этого пожирающего пламени. Воспоминания, Никитич… Нет, только не огонь. Я должен видеть, как он умрет. Должен видеть его глаза.

И в этот миг Йозеф Менгеле понял: ему пришёл конец. И придётся биться! До последнего вздоха. Пусть даже пуля вонзится в тело — сдаваться он не собирается!

Резким, отчаянным движением он рванулся с места, оттолкнув от себя старика, и едва увернулся от мощного замаха Никитича.

— Да он сейчас уйдет! Убить его⁈ — пронзительно, не своим голосом, закричала Светла, выскакивая из угла и судорожно размахивая пистолетом.

— Не убивать! Только оглуши! — прозвучала команда.

Рукоятка оружия обрушилась на лысеющий череп Дрозда, но удар вышел слабым, неуверенным — лишь сорвала кожу на виске, оставив тонкую багровую полосу.

Дрозд инстинктивно потянулся к пистолету, но Светла всем своим весом навалилась на него, и они, сцепившись, с грохотом повалились на пол.

— Держи его! — сдавленно скомандовал старик. — Никитич, держи!

Голова Менгеле запрокинулась, и в перевернутом, плывущем мире он увидел, как старик медленно, неумолимо приближается к нему. А вместе с ним надвигался и тот самый, леденящий душу звук — сухое, назойливое стрекотание бормашины.

Чья-то стальная рука сдавила ему горло, наполняя уши нарастающим, всепоглощающим жужжанием. Кровь ударила в голову, лицо распухло, стало тяжелым и чужим. И в следующее мгновение в ушах что-то лопнуло — тонкая, ломкая перепонка, — освобождая его от оглушительного барабанного боя. Барабанного боя, который, как он смутно понял, выбивали о пол его собственные, бьющиеся в конвульсиях ноги.

Сквозь багровую пелену, что медленно застилала его зрение, он различал склоненное над собой лицо старика — изможденное, испещренное морщинами, подобными трещинам на высохшей земле. И в глубине два уголька, два тлеющих огонька недоброй, старой ненависти.

Вот и последний проблеск света угас, поглощённый этой густеющей мутью. Сознание Дрозда оборвалось, как надрезанная нить.

— Чёрт возьми! — раздался вдруг резкий, раздражённый голос, ворвавшийся в тягучую тишину.

— Что стряслось, Светла?

— Кажется, он… обоссался.

— Что ж, от страха и не такое бывает.

— Но зачем же именно на меня⁈

Девушка отпрянула от скрюченного тела, словно от прикосновения к холодной слизи.

— Ступай, деточка, приведи себя в порядок, — тихо произнес старик. — Подыши воздухом, полчасика будет вдоволь. А мы уж здесь справимся… — Он обернулся к бесчувственному Менгеле, и в голосе его прозвучала твёрдая, неумолимая нота. — Он получит всё, что причитается. Без анестезии. Как он сам любил назначать своим несчастным.

— Я пройдусь немного, — сразу же согласилась Светла и, отодвинув тяжёлую дверь, выскользнула наружу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отсекая мир живых от того, что должен был свершиться здесь, в полумраке фургона.

Через полчаса дверь фургона отворилась и на пороге показались два старика. Они выглядели крайне утомлёнными, как будто перекопали картофельное поле в две лопаты. Сейчас на их одежде не было ни капли крови. Всю старую, испачканную, они оставили в фургоне. Там было два комка — одежды и того, что осталось от «ангела смерти».

— Степан Николаевич, я выполнила свою часть сделки, — произнесла девушка. — Теперь бы нам рассчитаться…

— Светлана, скажи, а почему вы раньше его не спеленали? — вздохнул Степан Николаевич. — Почему эта мерзость всё ещё была на свободе?

— Потому что мы отслеживали тех, кто приходил к нему, — пожала плечами Светла. — Они приводили нас к более крупной рыбе. А сейчас… Сейчас он исчерпал свой резерв и стал попросту не нужен.

— Но, если бы не наша договорённость, то он так бы и дожил до старости? — спросил Константин Никитич.

— Разве это жизнь? — хмыкнула девушка. — Ходить и оглядываться, постоянно всех остерегаться и бояться… У него уже был инсульт. Рано или поздно, но с такими нервами его хватил бы и второй. Это не жизнь. Это вечная тюрьма, в которой он сам себя запер на век. А вы, получается, его освободили.

— А могли бы и судить.

— Могли бы. В итоге всё равно бы повесили. Так что вы просто сократили ненужную бюрократию и судебную волокиту, — пожала плечами Светлана. — А теперь… Расскажите мне о Петре Жигулёве то, что вы знаете…

— Езжай, Степан, — кивнул Константин Никитич. — Я тут сам со всем разберусь. Езжай, расскажи Светлане всё, как есть. Она в самом деле помогла нам. Думаю, что и Петру тоже поможет! Всё же одно дело делаем.

— А что вы говорили про Рольфа? Про сына Менгеле? — взглянула Светлана.

— А что с ним? Сын за преступления отца не в ответе. Будет жить, как живёт сейчас. Мы же не фашисты, чтобы отыгрываться на родных, — проговорил Степан Николаевич.

Наша встреча закончилась на довольно-таки приятной ноте. Маркус Вульф поблагодарил меня за содействие. Правда, поинтересовался — откуда у меня столько информации, а также, почему я обратился именно к нему, а не напрямую в КГБ?

Пришлось соврать, что с КГБ я работаю по другим делам и не хотелось переносить туда ещё и эту информацию. К тому же, Маркус ближе, а пока дойдёт до вышестоящего руководства… И мою информацию могли перехватить по дороге, всё-таки среди эшелона власти хватало шпионов.