Это встряхнуло блондинку. Она, не глядя, схватила протянутую холщовую сумку и начала дрожащими руками запихивать в нее пачки марок. Банкноты шуршали, словно стыдливые шепотки. Я почувствовал, как по моей спине пробегает холодок — и не столько от сквозняка, сколько от десятков глаз, которые теперь изучали меня с пристальным, почти клиническим интересом. Я был для них не просто угрозой. Я был аттракционом. Диковинкой, нарушающей все их строгие, выверенные порядки.

Внезапно из толпы поднялась тщедушная старушка в очках с толстыми линзами. Она выставила перед собой кошелек, словно крест для вампира.

— Убирайся, сатир! — проскрипела она. — Вас, развратников, на кострах жгли!

Я вежливо улыбнулся и развернулся чуть больше, демонстрируя всю красоту своего «мужского достоинства». Она тут же опустила глаза и забормотала под нос.

— Фрау, времена изменились. Теперь за такое не жгут, а дают премию за артистизм. А лет через пятьдесят вообще будут считать проявлением искусства! В вашем возрасте не стоит так волноваться. Поберегите нервы.

Старушка ахнула и шлепнулась на стул, беспомощно опустив кошелек.

Тем временем Эльза закончила. Она протянула мне набитую сумку, глядя куда-то в область моего ключицы. Ее лицо напоминало перезревший помидор.

— Спасибо, фройлян, — я взял добычу. — Вы очень профессиональны. И не переживайте — эти деньги пойдут на борьбу с мировой финансовой олигархией. Или на новый наряд для моей девушки. Еще не решил.

Раздался сдавленный смешок. Кто-то из клиентов, судя по всему, начал ценить представление.

— Вы очень приятная публика. Всего доброго и хорошего. Желаю вам хорошего секса и вкусного кекса…

С этими словами я развернулся и, неспешно покачивая бедрами, двинулся к выходу. За моей спиной стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и, как мне показалось, сдержанным всхлипом той самой блондинки-кассирши. Возможно, от пережитого стресса. А возможно, от осознания, что ее скучная банковская рутина сегодня была грубо, но необратимо нарушена самым экстравагантным образом.

Выбежав на улицу под холодный дождь, я увидел «Фольксваген» с работающим мотором. Ульрика смотрела на меня через стекло всё с тем же оценивающим, чуть насмешливым взглядом. Андреас молча открыл дверь. А Хорст Малер, вытаращив глаза, что-то бормотал, глядя на мою мокрую, покрытую мурашками кожу и набитую деньгами сумку.

— Потрясающе… — прошептал он. — Это… это был акт чистейшего экзистенциального протеста! Абсолютное отрицание системы через обнажение ее сути!

Я плюхнулся на сиденье, бросив сумку к его ногам.

— Заткнись, а? А ты газуй, пока клиентки банка не очухались! — это я уже бросил Андреасу.

Дождь хлестал по крыше «Фольксвагена», а я сидел на заднем сиденье, уже одетый и пялился в окно. Деньги? Вон они, в ногах у Хорста, лежат в сумке и показывают, что они самые что ни на есть безобидные бумажки.

Вот только из-за этих бумажек смерть прошла по банку в виде маленьких пчёл в пистолетной обойме. Ладно хоть не пришлось выпускать этих самых злыдней наружу… Да и вряд ли бы я выпустил их — скорее бросил бы пистолет, да и смылся в случае возникшего шухера.

Моё оружие — слово, а не свинец.

И какого-то хрена Хорст решил также и врубил свой матюгальник на полную катушку.

— … акт абсолютного отрицания! — захлебывался он, размахивая руками. — Ты обнажил не просто тело, ты обнажил суть их системы! Ее ханжество, страх перед природной, животной правдой! Мы должны это развить! Сделать манифестом!

Андреас молча вел машину, но в его затылке читалось напряженное раздумье. Ульрика смотрела на меня, и в ее глазах плескался не то восторг, не то смех.

Сейчас я стал для них не просто парнем, который голышом ограбил банк. Я стал символом. А символы, как известно, либо ведут, либо их уничтожают.

Хорст, задыхаясь от восторга, уже рисовал картины будущего.

— Название! Нам нужно громкое название! Чтобы резко и страшно! Вот, например… Фаллос коммунизма! Звучит?

Я невольно прыснул. Нет, ну про призрак коммунизма, что бродит по Европе, я слышал, а чтобы «Фаллос коммунизма»…

— Вообще никак не звучит, — усмехнулся я в ответ. — Словно насмешка над политическим строем. Несерьёзно как-то, глупо и бездарно.

— Да? — чуть обиженно проговорил Хорст. — А что тогда ты предложишь? Критиковать-то всякий может, а вот что конкретное предложить? У нас есть группа «Баадер-Майнхоф», но нас же явно становится больше…

— Название придумать? Можно и подумать. Вот, например… Фракция Красной Армии, — пожал я плечами. — А что? Знаете, сколько во времена Второй Мировой войны было подобных фракций, то есть партизанских отрядов, которые наводили шорох в стане врага? Полицаи боялись партизан как огня, ведь это зачастую были люди из ближайших мест, а они-то как нельзя лучше знали, что творили перешедшие под крыло фашизма! И полицаев вешали чуть ли не чаще, чем самих нацистов!

— А что? В этом что-то есть. Я думаю, что это прекрасное название для нашей организации! Это будет не просто группа, это — армия! Армия новых партизан, бросающих вызов империалистическому строю!

Я посмотрел на него, на его трясущиеся руки и горящие за стеклами очков безумные глаза. Этот юрист-неудачник, этот клерк от апокалипсиса, уже видел себя командиром подполья.

Можно было отшутиться, взять деньги и слинять в закат. Но на хрена? Они меня уже не отпустят. Я стал их козырной картой, их «голым пророком». Да и я к ним не просто так пришёл! Не просто так долго и упорно изучал характеристики каждого из главарей.

Впрочем, что это за главари? Хулиганьё сплошное!

Однако, именно таких бунтарей обожают молодые люди и ненавидят люди старшего поколения. Когда Баадеру и его подруге заменили часть срока за поджог двух супермаркетов на социальные работы с детдомовскими детьми, то что они сделали? Привозили вкусняшки ребятам, поощряли детское воровство, привозили бухло и травку. Стильно одевались, угоняли машины, в общем, влияли на детские умы очень и очень плохо.

Конечно же дети видели в них идолов! Прямо-таки обожествляли этих дерзких людей, бросающих вызов обществу! И поэтому шли за ними. К тому моменту, как я познакомился с ними, в группировке «Баадера-Майнхоф» состояло уже около двухсот молодых людей, готовых идти за своими лидерами до конца. А это не много, не мало, а уже реальная сила!

Пусть и небольшая группа, но они могли зажечь другие сердца! И если направить всю эту разрушительную энергию в нужное русло, то можно натворить немало хороших дел. Вот только её нужно направить. А для этого нужен мудрый и грамотный руководитель, который будет пользоваться авторитетом у всех. У всех, кто на верхушке группировки.

Но если всё пойдёт так, как шло по истории, то накроется медным тазом. Такая сила будет развеяна в пустоту…

Значит, оставалось только возглавить этот дурдом. Возглавить и взять на вооружение! Для этого и нужно было этакое сумасшедшее представление с оголением. Вроде как показать, что я вообще отбитый на всю голову, и что со мной нужно считаться, чтобы неожиданно не проснуться с собственной головой в тумбочке. Причём, голова будет лежать отдельно…

Ну, я так образно говорю. На самом деле вообще никому не собирался бошки резать. Я же не отбитый, я только хочу таким казаться…

Моё оружие — слово! И… Когда же он заткнётся?

Я тяжело вздохнул и прервал поток сознания Маллера.

— Хорст, заткнись на секунду. Я уже сказал, что «Фаллос коммунизма» — это идиотизм. Название должно бить в цель. Коротко. Жестко. «Фракция Красной Армии» и точка! — я посмотрел на Ульрику. — Звучит как марка. Как брэнд. Его не забудут. Ведь всем известно, что «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней»! А то, что это ребёнок группировки «Баадера-Майнхоф» и так будут знать. Уж основателей никогда не забудут!

Андреас на долю секунды встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Одобрение? Он кивнул, коротко и жестко: «Сойдет».