Любит славу, мерзавец, ох как любит… Ну, ему немного подпоёшь, и делай с ним, что хошь!

Ульрика вспыхнула.

— А идеология… — я продолжил, глядя в окно на проплывающие фасады спящих домов. — Забудь про евреев и Ротшильдов, Хорст. Это бред для маргиналов. Наша цель — государство. Полиция. Суды. Власть. Мы… будем как городские партизаны. Мы будем бить по системе там, где она чувствует себя в безопасности. Не для того, чтобы победить. Её не победить. А чтобы показать, что она дырявая. Что она боится. Что несколько человек с оружием и волей могут поколебать ее уверенность. Могут испугать и сделать козью рожу!

Я говорил спокойно, без пафоса Малера. Говорил то, что они хотели слышать, но облекал это не в мистический бред, а в холодную, почти технократическую логику. Я не был фанатиком. Я был тактиком. И в этом был мой козырь.

Хорст слушал, разинув рот. Его собственные бредовые теории вдруг обрели стройные, пугающие очертания.

— Но… как? — спросил он, и в его голосе послышалась неуверенность.

— Во-первых, конспирация, — сказал я, и в моем голосе впервые прозвучала команда. — Никаких гурьб и сборищ. Маленькие ячейки. Никто не знает ничего лишнего. Во-вторых, мы не ведем пропаганду на площадях. Болтовня для политиканов. Мы будем зажигать сердца через действия. Каждое ограбление, каждый взрыв — это наше слово и наше дело. Пресса сама разнесет наши слова по всему миру. Мы будем говорить не милыми улыбками, а огнем.

Я посмотрел на их лица. Андреас — безумный солдат, ему нужен приказ и цель. Ульрика — искательница острых ощущений, ей нужна легенда, в котором она будет звездой. Хорст — болтун, ему нужна толпа благодарных слушателей.

И я показываю, что могу им всё это дать. Взял хаотичную ярость и придал ей форму. Их бессмысленный бунт облек в подобие стратегии.

— С сегодняшнего дня, — сказал я тихо, но так, чтобы каждый услышал сквозь стук дождя, — мы не «ребята». Мы — организация. И первое правило организации — дисциплина. Второе правило — послушание. И я, — я позволил себе холодную улыбку, — как вы сами заметили, умею добиваться своего довольно… нетривиальными методами. Если вы принимаете меня, то принимаете всего, без остатка! А я принимаю вас и буду слушать все ваши команды и указания.

В машине воцарилась тишина. Даже Хорст не нашел, что сказать. Они смотрели на меня. И в их взглядах уже не было прежней снисходительности или простого любопытства. В них был страх. И уважение.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза. Голым ограбить банк — это был трюк. А вот голым взять под контроль почти готовую террористическую группировку — это уже было искусство. Искусство выживания в мире, который окончательно спятил.

Тишина в машине была густой, тягучей, как смола. Её нарушал только стук дождя по крыше и тяжёлое дыхание Хорста. Слова повисли в воздухе, как объявление войны надоевшей Системе.

Андреас Баадер первым нарушил молчание. Он не повернулся, не изменил позы, его руки всё так же лежали на руле. Но его голос, низкий и хриплый, прорезал пространство, как нож.

— Дисциплина, — произнёс он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Послушание. Это ты нам, голышом из-под дождика, будешь читать лекции о дисциплине?

Я не стал спорить. Я посмотрел на Ульрику. Её оценивающий взгляд сменился холодным, аналитическим интересом. Она была не просто истеричкой с «Молотовым» в сумочке. Она была умнее, циничнее. Она понимала, что один удачный трюк — ещё не стратегия, но и не просто случайность.

— Андреас, — сказала она тихо, глядя на меня. — Он только что голым за пять минут упаковал банк, пока мы сидели тут, как три болвана, и слушали оперу Малера о всемирном заговоре. Он не читал нам лекций. Он показал результат.

Баадер хмыкнул. В его хмыке слышалось раздражение, но и доля уважения. Солдат в нём признавал мою эффективность.

— И что? Теперь он наш фюрер? — язвительно бросил он.

— Нет, — ответил я спокойно. — Фюреры кончают в бункерах с пулей в голове. Я — тактик. Ты, Андреас, умеешь жечь универмаги и кричать лозунги. Это создаёт шум, экспрессию, восторженную любовь молодых сердец. Но это лишь звук! Я же предлагаю создать давление. Точечное, невыносимое. Чтобы они не знали, где мы ударим в следующий раз. Не в другом универмаге, а в здании прокуратуры. Не в отделении какого-то банка, а, допустим, в офисе американской военной миссии.

Я видел, как у Баадера загорелись глаза. Его бунт был слепым, яростным. Я направлял эту ярость, давал ей цель, достойную его мании величия.

— А я? — просипел Хорст, чувствуя, что почва уходит у него из-под ног. — Я — идеолог! Без теории практика слепа!

— Твоя теория, Хорст, слепа, глуха и немедленно выдаст нас любому агенту с диктофоном, — отрезал я. — Ты будешь писать листовки. Краткие. Злые. Без упоминания евреев, сионистов и Ротшильдов. Только государство. Только полиция. Только война. Ты будешь писать то, что я скажу.

Малер попытался что-то возразить, но Ульрика резко повернулась к нему.

— Заткнись, Хорст. Он прав. Твои речи годятся для пивной, а не для подполья.

И в этот момент всё решилось. Ульрика, самая проницательная из них, сделала свой выбор. Она выбрала эффективность. Она поняла, что её роль «революционной подруги» Баадера — это тупик. А роль правой руки стратега, архитектора хаоса звучит куда как интереснее.

Андреас молча сгрёб пачки денег с колен и швырнул их на задние сиденья.

— Ладно, тактик, — рыкнул он. — Распиши нам свою точечную войну. Но смотри… — он снова поймал мой взгляд в зеркале, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк дикого зверя. — Если твоя тактика нас приведёт к электрическому стулу, я лично позабочусь, чтобы ты отправился на тот свет первым. И тоже голышом.

Я кивнул. Угрозы были частью ритуала. Частью иерархии.

— Договорились. А теперь вези в какое-нибудь уединённое место. Нам нужна база. И одежда. Моя выдающаяся тактика может закончиться воспалением лёгких.

Ульрика коротко рассмеялась. Андреас буркнул что-то неразборчивое и резко увеличил скорость. «Фольксваген» рванул вперёд, в серую пелену дождя.

Итак, марионетки были в сборе. И нити от них теперь тянулись ко мне. Я откинулся на сиденье, чувствуя, как холодный пот смешивается с каплями дождя на спине. Я почти возглавил банду сумасшедших. Осталось лишь понять, кто кого ведёт на заклание.

Вскоре «Фольксваген» приткнулся на замызганной парковке придорожной забегаловки «У золотого журавля». Журавль, изображенный на вывеске, был тощим, облезлым и смотрел на мир с той же непередаваемой тоской с какой может смотреть приговорённый к расстрелу.

Внутри пахло пережаренным жиром, пивом и капустой. Липкие полы, тусклый свет, пара завсегдатаев у стойки. И наша компания — четыре пророка грядущего хаоса с животами, урчащими от голода.

На экране шёл репортаж о том, что какой-то сумасшедший грабитель совсем недавно средь бела дня ограбил банк! И почему-то никто не мог точно сказать, каким было его лицо… Никто не мог вспомнить отличительные черты. Я только усмехнулся, глядя на озадаченное лицо ведущей новостей.

Мы заказали сосиски с картошкой-фри. Уселись в углу. Хорст, опьяненный деньгами, снова начал бормотать что-то о «диалектике освобождения через деструкцию». Андреас молча разминал пальцы, глядя в окно. Ульрика ковыряла вилкой в салате.

И тут дверь распахнулась, впустив порцию холодного воздуха и шума. Ввалилась компания — человек шесть-семь, крепких, в куртках клуба «Кайзерслаутерн». Подвыпивших, громких, довольных сегодняшним днем и собой. Они громко уселись за соседний стол, заказали пива и принялись орать песни.

Мы пытались их не замечать. Но одна из их песен, похабная и громкая, внезапно оборвалась. Один из фанатов, широколицый блондин с бычьей шеей, уставился на Ульрику.

— Эй, смотрите, какая фрау! — гаркнул он. — Чего это такая красивая с такими унылыми рожами сидит?

Его друзья заухмылялись. Напряжение повисло в воздухе. Его почти можно разрезать ножом и продавать тем, кому не хватает острых ощущений.