— Герр Флик устал от переездов, от треволнений и забот с шахматной олимпиадой. Отдыхает Он попросил меня взять его коробку из ячейки. Вот, сказал, что этого будет достаточно.

Я говорил нарочито громко, чтобы привлечь внимание остальных. Чтобы директор не вздумал сомневаться в моих словах. Ведь при свидетелях сложнее отказать просителю. Тем более, если проситель пришёл от такого человека, как Фридрих Флик.

Директор заколебался, тогда я холодно улыбнулся:

— Если вы желаете, то я сейчас разбужу господина Флика. Только вряд ли он после этого будет доволен этим… Надеюсь, вы понимаете, о чём я?

— Да-да, конечно, прошу вас, господин…

— Линдеманн, герр Тиль Линдеманн, — кивнул я в ответ, усмехаясь про себя.

Сейчас будущему лидеру группы «Раммштайн» всего семь лет, и он даже не подозревает, что под его именем собираются ограбить банк.

— Прошу вас, герр Линдеманн, — чуть поклонился директор банка.

Я с бесстрастным хлебалом повторил недавний путь. Потом без зазрения совести ссыпал алмазы во внутренний карман, протёр и положил коробочку на место, а после вышел из зарешёченной комнаты.

Всё прошло как нельзя более гладко. Мы распрощались с директором, он передал пожелание здравствовать и бодрствовать господину Флику. Я пообещал обязательно передать.

И ведь передал! Не уверен, что душа магната меня услышала, но своё обещание я выполнил. После этого я завёз «Опель» в заранее условленное место на окраине города, где уже стоял припаркованный лимузин. Пришлось попотеть, чтобы перенести обмякшее и не успевшее одеревенеть тело Флика на заднее сиденье. Манекена внутри уже не было.

Дальше я ещё раз протёр все возможные места в лимузине, которых мог касаться пальцами. А также те места, которых могла коснуться госпожа Шнайдер. На всё про всё ушло пятнадцать минут. После этого я оставил герра Флика дожидаться своего нахождения в одиночестве.

К этому времени уже давно должны были очнуться охранники, должна начаться паника. Герра Флика должны начать искать.

Вряд ли его будут искать в запылённом «Опеле», который к тому же сменил номера и теперь неторопливо катил по дороге прочь из Зигена.

Я включил радио и снова донеслась запись из скрытого магнитофона, записанная заранее: «…и в срочном сообщении. По распоряжению генерального прокурора ФРГ все активы концерна „Флик“ арестованы. Проводится расследование в связи с масштабными подозрениями в систематическом подкупе политических партий. Сам господин Фридрих Флик, а также ряд высших руководителей концерна, разыскиваются для дачи показаний…»

Потом должен был раздаться голос госпожи Шнайдер. Она сперва отнекивалась, но для пущей убедительности мне нужно было как раз использовать женский голос. И в конце концов она сделала запись. Отчасти поэтому мне и пришлось пересесть на «Опель», чтобы использовать скрытый магнитофон в качестве радиотрансляции.

Да и лимузин могли начать разыскивать раньше времени, поэтому колесить на нём по городу было опасно. А что до таблеток… Я знал заранее, какой фирмы пилюльки потребляет Флик, поэтому купить такую же баночку не составляло труда. Да, пришлось сделать вид, что я спёр их, но… Я всего лишь обманул его, как он до этого обманывал многих.

И мне нужно было показаться на глаза директору банка рядом с Фликом, чтобы он потом отдал мне содержимое ячейки. Теперь это многомиллионное содержимое находится в моём кармане. И вскоре пойдёт на благое дело.

Вся эта операция была затеяна с целью наведения справедливости. Флик не хотел расставаться с деньгами добровольно. Пришлось слегка принудить его. Да, пришлось сделать качели, расшатав его и без того нездоровое сердце. Пришлось показывать то победу над ним, то проигрыш, то снова победу, то снова проигрыш и в итоге…

В итоге он сам себя доканал. Не стоило так волноваться, в конце-то концов. И ведь я давал ему шанс, прося всего лишь один алмазик. Однако, он не захотел делиться. Поэтому и пришлось сделать так, как пришлось сделать.

Переживал ли я по этому поводу? Да ничуть.

Пока я ехал, то вытащил из-за щёк подложенные ватные валики. Снял прилизанный парик, оставалось смыть грим с лица и шеи, а также вытащить цветные линзы, чтобы даже директор банка не узнал во мне человека, который недавно дважды посещал его заведение.

Что я и сделал, когда остановился в придорожном кафе в десяти километрах от Зигена. В туалете быстро сделал разоблачение и убрал за собой. На выходе из туалета подмигнул официантке и попросил сделать два бутерброда с собой.

Когда я подошёл к машине, то внутри уже сидела фрау Шнайдер. До этого кафе по условиям плана должна была добраться на попутках.

Она посмотрела на меня и произнесла:

— Так вам лучше, герр Мюллер. Так вы выглядите гораздо привлекательнее…

По прибытии в Бёрнау фрау Шнайдер наотрез отказалась принимать два алмаза за помощь.

— У меня свои счёты к Флику, так что помощь вам всего лишь моя месть за отца. Мой отец был честным немцем и отказался воевать за Гитлера. За это он попал на фабрику мерзавца Флика и пропал в его стенах. О герре Шнайдере мы ничего не смогли узнать. То есть был человек и в один день его просто не стало. После этого мама потратила все силы, чтобы поднять меня на ноги, но… сил оказалось не так уж и много. Через два года она ушла следом за отцом.

Она говорила это и одновременно разливала чай по чашкам. Я же поджал губы, глядя на то, как два камня расплёскивают по скатерти разноцветные лучи, впитав гранями отблески уходящего солнца.

До Бёрнау мы добрались без приключений. Никто нас не остановил, никто не проверил. Редкие полицейские провожали взглядами, но не более того. Мужчину и женщину реже останавливают на дороге, чем одиноких водителей. Так было раньше, так было и в моём времени.

Сейчас же мы сидели в гостиной Марты Шнайдер. На столе была выставлена лёгкая нарезка из овощей. Их дополняли ломти вяленого окорока со слезой, колбаски, пышные булочки. Марта предлагала отметить благополучный финал нашей операции шнапсом, но я покачал головой. Не такое уж это было крупное событие, чтобы его отмечать.

Это было возмездие, месть. И вряд ли это чувство удовлетворения от справедливого воздаяния нужно сдабривать алкоголем.

— Это очень печально, фрау Шнайдер. Очень печально и жестоко. Уверяю вас — злодей получил по заслугам, но…

— Что «но», герр Мюллер? Вы удивлены, что я не беру денег? — горько усмехнулась фрау Шнайдер. — Я знаю, что они могут принести много хорошего для нашей семьи, однако, я не беру их потому, что деньги также могут принести и зло!

— Но ведь их можно потратить и на добро!

— Деньги дают власть, а власть зачастую применяется не во благо, а наоборот… И я хочу, чтобы мой сын мог сам себе заработать на жизнь, на пропитание. Если приложит усилия, то на достойную жизнь. Если же захочет просто плыть по течению, то это будет его выбор. Но ранние деньги могут его только испортить.

Гостиная дышала духом прагматичного благополучия. Центром вселенной здесь был диван-кровать, застеленный пёстрым пледом — утренний постамент для Марты и ночной альков. Над ним висела репродукция Дюрера «Заяц» в пластмассовой рамке — не из любви к старому мастеру, а потому, что подарок бывшего мужа, того самого, что исчез в тумане гамбургского порта с более юной и бездетной спутницей. Заяц с картины смотрел на нас умными грустными глазами, словно знал про нас нечто такое, чего мы сами ещё пока ещё не знаем.

Сын Марты в этот день отправился гостить к бабушке и вернётся в родные пенаты только завтра. Так что никто не увидит, что у одинокой разведёнки гостит молодой и довольно-таки симпатичный мужчина. А к завтрашнему дню от меня даже запаха не останется.

Хотя, если Марта грозила приготовить тушёную капусту, то запах может остаться…

— Тогда деньги можно положить под процент и со временем, когда он научится справляться с соблазнами… Да и вам они пригодятся на старости лет. Сможете объехать полмира. И не на электричке, а на хорошем корабле. Увидеть разные страны, разных людей…