— Я угощаю! И уверяю вас, что после моего угощения, вам не придётся вынимать пистолет из канавы, — проговорил мужчина, когда я сел в машину.

Во как! Меня и тут срисовали?

Уверенной рукой он вырулил на проезжую часть и неторопливо двинулся вперёд, соблюдая все правила дорожного движения. Как говорил один мой знакомый: «Нет водителя аккуратнее того, который забыл документы дома или хлопнул пару рюмашек!»

Мы же сейчас являлись образцом аккуратности. Ни один инспектор не придерётся!

Впрочем, с каменным хлебалом я не преминул поинтересоваться:

— И по какую сторону от той канавы вы находитесь?

— Я давно за вами наблюдаю, герр Мюллер, — ухмыльнулся в зеркало заднего вида мужчина. — Видел, как вы сбросили слежку с хвоста. Особое внимание уделил тому, как старый агент БНД смог отвязаться от амбала в пабе и ринулся за вами в погоню. Мне стало интересно — в самом ли деле вы такой специалист, каким представили себя нашему общему знакомому или нет? Поэтому я дождался развязки…

— Убедились? — спросил я.

— В полной мере, — последовал ответ.

— Что же, хорошо. Куда мы сейчас направляемся?

— Я помню о вашем желудке. Но сейчас предлагаю вам подумать о душе!

Такие разговоры обычно происходят перед тем, как вытащить пистолет. Неужели снова?

— Нет-нет, не пугайтесь и не нужно вытаскивать тот самый пистолет. Ваша душа пусть будет в вашем теле ещё лет пятьдесят! А может и больше! — снова взглянул на меня в зеркало заднего вида. — Я предлагаю вам помолиться о душе невинно убиенного агента БНД в Церкви Святой Урсулы. А также вы можете покаяться, если у вас есть грехи. Во второй исповедальне от входа. Там вас с большим удовольствием выслушают…

— А кто меня выслушает? — тут же спросил я.

— Ваш друг и союзник.

Вот и весь сказ. Мне оставалось только откинуться на спинку и получать удовольствие. В голове тем временем звенело, что я не смог увидеть этого мышастого водителя. Вот двух агентов срисовал, а этого не заметил. Теряю хватку?

Вскоре мы подъехали к суровому зданию. Грязно-бежевый цвет стен венчала серая крыша. Церковь Святой Урсулы производила гнетущее впечатление. Много правильных линий, хмурые окна, мне эта церковь по виду напомнила ледокол, плывущий среди льдин атеизма.

По преданию, что пришло к нам из глубин седьмого столетия, жила Урсула в середине века четвертого. Дочь бриттского короля Динота, приявшая христианскую веру, она была столь прекрасна и мудра, что молва о ней катилась далеко за пределы отцовских земель. Дабы избежать брака с принцем-язычником и оградить отца от гнева могущественного жениха, она дала согласие, но поставила свои условия! Вот так вот! Принцесса сказала, что оба короля должны послать ей в утешение десять благочестивых дев, а при каждой — тысячу девственниц; снарядить для них трехвесельные корабли и даровать три года, кои они могли бы посвятить сохранению девичества. Жених же должен был принять крещение и постичь христианские обычаи. Условия были приняты.

По слову Урсулы собрали благородных дев из разных королевств, и те избрали ее своей предводительницей. Когда корабли были готовы, и все спутницы обращены в веру, Урсула повела одиннадцать судов к галльским берегам, в порт Киэлла. Оттуда путь их лежал в Кёльн. Там явился ей ангел и возвестил: вести всю общину в Рим, дабы затем вернуться и принять в Кёльне мученический венец.

И поплыли все корабли вверх по Рейну, доколе не достигли города Базеля. Там оставили девы свои суда и отправились в Рим пешим ходом. В Риме же принял их сам папа Кириак, ведавший о уготованной им участи и возжелавший разделить ее. Он поведал им о своем решении, торжественно сложил с себя сан и присоединился к странницам. На обратной дороге, у стен Кёльна, на паломниц обрушились гунны. Ненавидящие веру Христову и возмущенные обетом дев, они принялись истреблять всех подряд. Среди прочих приняла смерть и святая Кордула. Последней пала Урсула, отвергшая руку вождя гуннов, плененного ее красотой. Ее тело пронзила туча стрел.

Такая вот грустная и печальная история. Мне кажется, что это по большей части легенда, ведь где в четвёртом веке можно было набрать столько девственниц, а потом отпустить их на волю волн? Да и гунны вряд ли такое количество пленниц истребили — ведь это ходячий товар! Но, легенда должна быть красивой, поэтому можно было и приврать для красного словца. Чтобы найти больший отклик в душах слушателей.

Я в этой церкви тоже найду своего слушателя. И внимать он будет не менее благодарно!

— Во второй исповедальне от входа. Пароль: «Я пришёл с востока, а душа моя хочет быть услышанной на западе». Отзыв: «Для доброго слова все направления верны». Прощайте, — проговорил мой сопровождающий, а после неторопливо повёл машину дальше.

Вот и вся шпионская встреча. Привёз, попрощался и сделал ноги. Классика.

Вздохнув свежий воздух, я двинулся ко входу в церковь. Так, на входе надо опустить пальцы в кропильницу и покреститься не щепотью, а открытой ладонью. Ещё и крест сделать слева направо, а не как привычно в Православии. Не перепутать бы…

Тяжелая дубовая дверь бесшумно уступила, впустив меня в прохладную, насыщенную запахом ладана и старого камня густую тишину. Воздух здесь был иным — густым, настоянным на молитвах и покаяниях. Сколько здесь прежде было людей? Тысячи? Миллионы? Каждый со своей молитвой, со своими желаниями…

«Во второй исповедальне от входа…»

Взгляд скользнул по ряду темных деревянных будок, стоявших у стены подобно немым часовым. Их решетчатые окошки были закрыты изнутри материей, дабы не видеть лица, а лишь слышать негромкий говорок. Идеальная конструкция для нашего дела.

Я двинулся вдоль них, заставляя себя идти неспешно, будто размышляя о тяжести предстоящего признания. Пальцы, опущенные у входа в кропильницу, еще были влажны.

Католический крест. В честь о пяти ранах Христа… Вот всплыло же в памяти. Любая мелочь, любая заученная с детства схема, прочерченная в православном храме, сейчас была опаснее отравленной иглы. Здесь, под сенью Святой Урсулы, за каждым моим движением следят глаза, способные по пылинке на подметке восстановить маршрут моей прошлой жизни. А по размеру перхоти на отвороте — не только определить, где я был две недели назад, но и что ел на завтрак.

Вот и вторая исповедальня. Темное, почти черное дерево, испещренное трещинами, будто морщинами. Занавеска из плотной ткани, чуть колышущаяся от сквозняка. Я приоткрыл ее и шагнул внутрь, в тесное, аскетичное пространство, где единственным светом был тусклый луч, падающий из-за резной перегородки.

Присел на жесткую скамью. Тишина сгустилась, став осязаемой, давящей. Из-за перегородки доносилось лишь ровное, едва слышное дыхание. Человек явно умел ждать. Умел слушать.

И тогда я начал свою исповедь. Ту, что не имела ничего общего с верой.

— Благословите, отец, ибо согрешил… — произнес я тихим, ровным голосом, отчеканивая первый пароль. — Пришел я сюда с востока, а душа моя жаждет быть услышанной на западе.

Из-за решетки послышался легкий скрип — сместился кто-то сидящий напротив. Затем низкий, обволакивающий голос неторопливо ответил:

— Все пришедшие с открытым сердцем найдут здесь покой. Для доброго слова все направления верны.

— Главное, чтобы это слово нашло верное ухо. А там и до души добралось, — ответил я.

— Вы говорите, и ваше слово в любом случае будет услышано. О чём вы хотите сказать, сын мой?

— О том, что вы хотите услышать, отец. Но сперва, я хотел бы увидеть того, кому исповедуюсь.

— Разве это так важно?

— Для меня — да.

— Но ведь тайна исповеди на то и предназначена, чтобы исповедующийся не видел лица исповедника. Чтобы грешник исповедался перед Богом, а не перед человеком, — последовал ответ.

— Возможно, я предпочёл бы донести истину до человека, а уж до Бога как-нибудь в другой раз. Тем более, что наша с ним встреча сегодня только случайно не состоялась.