Ван резко повышает голос:

— Я вас спрашиваю, кто вы такой⁈

— Тон убавьте, гражданин Ван! — рявкает министерский в ответ. — А то помимо должности директора ещё чего-нибудь в жизни лишитесь! Здоровья, например!

— Имя назвал, быстро! Фамилия, имя, должность!

Лицо бизнесмена краснеет от злости.

На протяжении всего заседания именно этот министерский чиновник выражал необоснованную агрессию в его адрес. Остальные члены заседания только пассивно поддакивали ему.

Министерский ловит на себе выжидающие взгляды коллег. Все замерли, ждут его ответной реакции, следующего хода.

Он испытывает неприятное чувство, словно власть стремительно уползает из рук, как песок сквозь пальцы.

Только что какой-то бизнесмен публично его унизил. За таким дерзким поведением должны последовать жёсткие последствия, иначе больше никто не будет ни бояться, ни уважать. Он за секунду может стать полным нулём, пустышкой.

Власть в этой комнате держится не на законах и регламентах, а на страхе и уважении. Покажешь слабость один раз — потеряешь всё навсегда. Слабых не уважают, а уничтожают.

Мысль о том, что у него нет никаких рычагов давления, чтобы эффективно прижать этого полунезависимого, юридически защищённого волонтёра, заставляет чиновника внутренне свирепеть ещё сильнее.

Чиновник демонстративно поднимается с места. Сжимает кулаки так сильно, что костяшки белеют. Целеустремлённо направляется к Вану, обходя стол.

— Товарищи, прошу немедленно вмешаться! — председатель мгновенно понимает, к чему всё идёт.

Несколько министерских чиновников синхронно вскакивают и преграждают своему разъярённому коллеге дорогу.

— Пропустите! Дайте мне разобраться с этим клоуном! — министерский пытается прорваться через них. — Будет знать, где его место!

— Имени я так и не услышал. Мне всегда казалось, только трусы прячутся за маской анонимности, — Ван ехидно продолжает подливать масло в бушующий огонь.

Министерский грубо толкает коллег плечами, с силой прорывается через человеческий заслон к трибуне. Когда до бизнесмена остаётся около трёх метров, трое крепких членов заседания одновременно хватают чиновника за руки и плечи, физически не позволяют ему наброситься на Ван Мин Тao.

— Сюда иди, показушник! — чиновник дёргается в захвате. — Только и можешь, что языком трепаться! Давай по-мужски разберёмся!

— Как показывает практика и история, — философски замечает Ван, — когда у людей заканчиваются разумные аргументы в споре, начинается примитивная агрессия. Как у обезьян. Вам совершенно нечего сказать мне по существу вопроса?

Чиновник ещё сильнее свирепеет.

Троица коллег едва удерживает его на месте. Он словно разъярённый бык тянет на себя всех троих в сторону трибуны.

Ещё двое депутатов быстро возникают возле Вана, заслоняя его собственными телами от подбирающегося коллеги.

Все понимают: если министерский нанесёт удар первым, это повлечёт серьёзные проблемы со стороны закона.

— Пожалуйста, господин Ван, прекратите усиливать конфликт, — обращается один из депутатов к бизнесмену. — Это не то место, не та обстановка. Мы находимся на государственном совещании!

— Вы правы, товарищ, — соглашается Ван. — Заседание ещё не закончено. Предлагаю продолжить по повестке!

Председатель устало опускает глаза и качает седой головой из стороны в сторону.

Было огромной ошибкой согласовывать это заседание. Уж больно эмоциональным и непредсказуемым оно выдалось.

Министерские чиновники с трудом отводят своего бушующего коллегу обратно к столу. Усаживают в кресло, ставят перед ним открытую бутылку с холодной водой.

Зачинщик конфликта злым движением хватает бутылку и жадными глотками пьёт содержимое.

— Персонально для вас, уважаемый товарищ без имени, — обращается Ван к всё ещё красному, как варёный рак, чиновнику, — повторю фразу, которую недавно говорил одному из ваших соратников, который мне звонил. Честному человеку на своей родине бояться нечего! Если мы оба честные люди, и наш спор касается разных путей развития отрасли… Один предлагает гору обойти слева, другой справа, третий тоннель рыть напрямик — мы всегда сможем договориться. Потому что у нас одна общая цель — благо государства.

— Товарищ Ван, давайте закроем тему! — требует депутат.

Несмотря на просьбу, бизнесмен продолжает:

— Но если второй участник спора на самом деле думает совсем о другом — как ему чеки на служебный бензин обналичить, половину выделенных денег в личный карман убрать, командировочные на двойной срок липовые выписать — то сравнительный результат работы каждого из нас будет виден уже через месяц. Я так и не услышал от вас ни должности, ни имени, но в другой стране, в другую эпоху один глубоко уважаемый мной человек сказал мудрую мысль: «У каждой аварии, у каждого кризиса, у каждой катастрофы есть имя, фамилия и должность в штатном расписании». Уважаемый товарищ председатель, — переключается Ван, — напомните, пожалуйста, какая тема вызова вашей рабочей группы была заявлена в повестке?

— Анализ кризисных явлений в цементной отрасли, — отвечает он монотонно. — И я в последний раз прошу всех присутствующих не отклоняться от курса заданной темы повестки дня.

Ван Мин Тао деловито складывает руки за спину:

— Заявляю перед всеми членами комиссии, что на моём предприятии кризиса нет. Завод стабильно даёт прибыль, все данные перед вами на доске (компьютер у меня отобрали). Прокуратура города Пекина официально подтвердила, что я погасил все государственные долги завода. Я пока не выдвигал гражданский иск к Министерству коммунального строительства о возмещении мне понесённых финансовых расходов — надеялся, что вы когда-нибудь всё-таки прочтёте моё письмо и успеете своевременно высказать своё компетентное мнение на этот счёт, — с иронией.

— Для высказывания своего мнения никогда не поздно! — сквозь стиснутые зубы цедит министерский чиновник.

— Сразу видно, что ты ни одного дня в жизни не работал бригадиром или начальником цеха, — презрительно усмехается бизнесмен. — Иначе знал бы элементарную вещь — задолженность, которую я погасил из личных средств, осталась в прошлом отчётном квартале. Да, это на обычном календаре всего четыре дня, а в системе государственной отчётности страны это называется другим периодом, следующий за отчётным.

Министерский замолкает. Ван верно подчеркнул, чиновник не особо вникает в подобного рода тонкости.

— Если бы ты хоть что-то понимал в деле, — продолжает Ван ещё жёстче, — то прекрасно бы знал, что это значит для тебя персонально. С точки зрения китайского документооборота и прочих, как ты выражаешься, «фискальных плюшек».

— Хотите поговорить о том, кому из нас двоих следует бояться последствий? — снова надувается от возмущения собеседник.

— Ещё успеем обсудить этот вопрос, — безразличным тоном машет на него рукой Ван Мин Тао. — Но вернёмся к фактам. Пока завод был в минусах, он никому из вас не был нужен. У кого-то из присутствующих здесь вообще возникала хоть раз мысль его восстановить своими силами? Вложить деньги? Вообще, как часто вы, господа чиновники, инвестируете собственные деньги в аналогичные кризисные проекты? Найдётся хоть кто-то, кто поднимет руку и поделится личным опытом?

Члены совета молчат. Ни одна рука не поднимается.

— Что ж, тогда продолжу, — кивает бизнесмен. — Сейчас, когда в систему прогрузился месячный отчёт моей работы, а вслед за ним автоматически и квартальный, вы все в срочном порядке сбежались сюда. Потому что мой отчёт полностью перекрыл все предыдущие многомесячные убытки. И квартал впервые вышел в плюс с тех самых пор, как сбежал за границу бывший директор. Вот вы и решили, что пора делить готовенькое — меня убирать, ставить своего человека.

— Не смейте обвинять нас в том, что выдумала ваша больная голова! — злобно кричит министерский. — После всего, что вы сегодня тут наговорили, я бы лично назначил вам принудительную психиатрическую проверку!