Два шага, всего два шага пришлось сделать несчастной девушке, прежде, чем ей на глаза попалась вывеска: «Волков-банк».

— Вот оно! — почти что вслух подумала Перепёлкина.

Там, на счету, кажется, что-то ещё оставалось. Её месть будет ужасной!

Мимо скучающего у дверей охранника уверенным шагом прошествовала отнюдь не мещанка Ефросинья Перепёлкина, а леди Эсфирь Кай!

— Милейший, я желаю снять остатки средств и закрыть счет, — повелела клерку Эсфирь.

Тот, полнейший сухарь, не обратив ни малейшего внимания ни на интонацию голоса, ни на саму леди протянул руку в чёрном сатиновом нарукавнике:

— Позвольте ваше удостоверение.

Изящным жестом Эсфирь протянула свою книжицу. Клерк пощёлкал клавишами под стойкой и спустя минуту выдал ответ:

— Гражданка Перепёлкина, ваше право на управление этим счётом отозвано.

— Но почему? — возмутилась девушка.

Охранник у входа оживился и, положив руку на рукоять резиновой дубинки, принялся внимательно следить за продолжением разговора.

— По решению владельца счёта, разумеется, — отчеканил клерк. — Если вы хотите оспорить это решение, вам необходимо обратиться к самому владельцу счёта.

Из «Волков-банка» вышла совершенно раздавленная свалившимся на неё несчастьем мещанка Ефросинья Перепёлкина. В её жизни определённо началась чёрная полоса.

[1] Caille (фр.) — [kɑj] — перепёлка

Рынок бурлил. Свободных прилавков не было видно, гомон стоял такой, что для того, чтобы быть услышанным, приходилось почти кричать. Среди толпы выделялась «медовая» очередь к Петровичу. Тот развернулся вовсю. И, между прочим, перенял идею с пробничками. Правда, Иван готов был голову дать на отсечение: в «пробовальной» баночке один мёд, свежий и правильный. А в остальных — другой, старый и разбавленный.

Терентьев с Машей прошелся по рядам: найти место, даже кусочек прилавка, было невозможно. Но раз товар принёс, надо его продать, а чтобы продавать, надо купить разрешение.

Рядом с будкой дежурил угрюмый мордоворот в кожанке и штанах с лампасами. Понятно: нынче хозяева рынка на одних только торговых жетонах подняли немалую сумму. А вдруг решит кто нахрапом взять кассу? Вряд ли, конечно, но береженого даже Спаситель бережет. Вот для того и поставили паренька: пусть Спасителю помогает.

Обменяв два рубля на заветную картонку, Иван огляделся. В принципе, нигде не было указано, что торговать нужно непременно с прилавка. Да и вон, давешний дед просто разложил своё утильсырьё на газетку. А сам рядом на другую газетку присел. И тут егеря буквально бомбануло: газеты! Он-то в прошлой своей жизни совсем отвык от печатного слова. Читал с планшета новостные каналы и был этим доволен. Про газеты и думать забыл. Настолько забыл, что даже не вспомнил об их возможном существовании. А они, оказывается, есть! Надо будет на обратном пути у соседки повыспросить: какие газеты издаются, где покупаются, существует ли подписка и доставят ли ему свежие номера на пасеку.

Терентьев попристальней глянул на старика. Глубокие морщины, ввалившиеся щёки, на руках сквозь истончившуюся полупрозрачную кожу просвечивают вены. Ветром нанесло запах горячих пирогов с мясом. Дед повёл носом и судорожно сглотнул.

«Да он голодный»! — дошло до Ивана.

Метнулся к соседнему ряду, купил два больших мясных пирога и, вернувшись, всунул один деду в руку.

— На-ка, папаша, перекуси мальца. Ты сколько дней уже не ел?

Тот не ответил, вгрызаясь в горячую вкуснятину. Лишь закивал благодарно. Егерь глянул по сторонам, приметил подбирающегося малолетнего крысёныша. Тот, уловив направленный на него недобрый взгляд, предпочёл свалить куда подальше, поискать добычу попроще.

Старик тем временем доел пирог. Вернее, не столько доел, сколько запихал в рот, опасаясь, видимо, местную шпану. Терентьев протянул ему второй пирог:

— Держи, папаша, припрячь на ужин.

Дед, не в силах ответить с набитым ртом, опять яростно закивал демонстрируя благодарность. Он сделал резкий жест, повинуясь, видать, душевному порыву: мол, выбирай, что хочешь. Егерь мог себе позволить купить новое, лучшего качества, но и отвергать предлагаемое от чистого сердца не стал. Пригляделся к потемневшим вилкам-ложкам, потёр одну рукавом. Та заблестела, на ручке проявился герб.

Иван заинтересовался, потёр с другой стороны. На оборотной стороне черенка в образовавшемся светлом пятне стало возможным различить надпись: «Свирид».

— Это помещиков Свиридовых вещички? — спросил он.

Старик, всё ещё не прожевавшийся, вновь закивал. В глазах его блеснули слёзы. Это было ещё интересней.

— Вот что, папаша, — принял решение Терентьев. — Я сейчас занят буду. А ты к вечеру приходи на Терентьевскую пасеку. Сможешь добраться?

Дед опять кивнул.

— Если меня по какой-то причине на месте не будет, тебя слуги мои встретят. Я их предупрежу. Вещички возьми с собой, столовые приборы я у тебя выкуплю за честную цену. Здесь не стоит деньгами светить: местное шакальё едва у тебя копейку завидит, тут же отберёт, а ты против них ничего сделать не сможешь. Накормлю тебя от пуза, чаем напою, да и поговорим не спеша. Там же и переночуешь. Есть у меня несколько вопросов касаемо помещиков Свиридовых и Аномалии.

Егерь двинулся вдоль рядов, присматривая местечко поудобнее, где он мог бы встать со своим коробом.

— О, пасечник! — мощно перекрывая шум толпы окликнул его смутно знакомый женский голос.

Он обернулся. Торговавшая картошкой тётка, его первая покупательница, усиленно махала ему рукой, приглашая к своему прилавку.

— Добрый день, — поздоровался Терентьев.

— Добрый день, — присоединилась к нему Маша.

Тётка мазнула взглядом по девушке и вновь обернулась к егерю.

— Никак, опять продавать пришел?

Она отвлеклась на секунду и звонко шлёпнула по загребущей руке какого-то забулдыгу.

— Опять, — согласно кивнул Иван. — Только вот места найти не могу. Пойду, вон, встану к забору, да прямо из короба продам.

— Нельзя, что ты! Сразу в разбойный приказ наладят, да и товар отберут. В ярмарочный день надо спозаранку место занимать, а лучше — затемно.

— Ты скажи, ещё с вечера приходить стоит.

Тётка стрельнула глазами в сторону и над толпой полетело её мощное меццо-сопрано:

— Куда грабки тянешь? А ну пшел отсюда!

Оглушенный шакалёнок исчез в толпе, а тётка, как ни в чём не бывало, продолжила разговор:

— Порой и так бывает. Это когда князь большую ярмарку объявляет. Но тогда не здесь торг идет, а за околицей. Там площадь втрое большую огораживают, прилавки колотят. Но сколько бы ни наколотили, желающих торговать всегда оказывается больше. Вот люди с вечера и занимают места.

— А мне что, ждать, пока кто-нибудь весь товар не распродаст?

— А вставай рядышком, — подмигнула тётка. — Тебе много места не надо, а мне чуток подвинуться нетрудно. Только мне баночку мёда своего продай. По прежней цене.

— Договорились!

Иван вынул из короба туесок с мёдом, обменял его на пачку разноцветных купюр и выставил на прилавок свой пробовательный набор. Собрался с духом, заранее попрощался с голосом на остаток дня, но не успел открыть рта, как его узнали. И понеслось по рядам:

— Пасечник! Пасечник пришел!

Те, кто ещё ничего не слыхал, спрашивали наугад в толпу:

— Какой такой пасечник?

— Вы что, не слышали? — отвечали сведущие — Совсем, видать, из глухомани выползли. Тот самый, которому обжора Добрянский по тыще рублей за малюсенькую банку заплатил.

— Да брешешь! — не верили выползшие из глухомани.

— Собака брешет! — обижались сведущие. — Айда, сам глянешь. А повезёт, так и попробуешь.

Не прошло и пяти минут, как вокруг Терентьева собралась охочая до зрелищ толпа.

— Почём товар? — вышел вперёд самый смелый из тех, из глухоманских.

— А почём возьмешь? — встречным вопросом сразил его Иван.

— Так это… спробовать сперва надо.