— Так в чём же дело? Подходи, да пробуй. На-ка, вот, держи.

— Не мало ли на пробу? — усомнился глухоманский, глядя на янтарную капельку на конце лучинки. — Пожадился ты, паря.

— С тебя и того довольно будет, — не отступился Терентьев. — Пробуй или в сторону отходи, место другим освобождай.

Мужик, чуть поколебавшись, сунул в рот лучинку с каплей мёда на конце. Толпа замерла и, затаив дыхание, принялась следить за «пробольщиком», подмечая на его лице малейшую перемену.

Едва лучинка оказалась во рту, как у храбреца начали округляться глаза. Затем — рот. Но тут изо рта чуть не выпала «пробольная» лучинка. Мужик очнулся, подхватил палочку и вернул её на место. А сам с довольным лицом и широченной, от уха до уха, улыбкой, выдал:

— Тридцать рублей даю.

— Тридцать рублей! — подхватил Терентьев. — Есть желающие дать больше?

— Пятьдесят! — пробасил объёмистый господин, смутно знакомый по предыдущему заходу.

— Семьдесят! — крикнула какая-то женщина.

— Семьдесят пять! — не уступал ей первый пробольщик.

В толпе зашушукались: сумма была названа немалая.

— Итак, семьдесят пять рублей! — подогревал азарт егерь.

Вытащил туесок с мёдом из короба и утвердил на прилавке, не выпуская, однако, из рук.

— Кто даст больше?

— Восемьдесят! — снова крикнула женщина.

— Восемьдесят пять! — не уступал бас.

— Девяносто! — выпалил из задних рядов неизвестный фальцет.

Мужик, начавший торг, поднял глаза к небу и зашевелил губами, прикидывая свои финансовые возможности.

— Девяносто — раз… — начал отсчёт Иван. — Девяносто — два…

Мужик хлопнул шапкой оземь. Крикнул:

— Сто! Сто рублей плачу!

— Сто рублей! Сто рублей за баночку мёда!

Иван поднял над головой туесок. Толпа, ошарашенная неслыханной ценой, безмолвствовала.

— Сто рублей раз… сто рублей два…

Вместо молоточка он стукнул по доскам прилавка кулаком.

— Продано!

И торговля понеслась вскачь. И получаса не прошло, как в коробе осталось всего два туеска, а внутренний карман камуфляжного кителя наполнился изрядной суммой денег.

В толпе началось волнение. Кто-то усиленно пробирался к прилавку, распихивая зевак и потенциальных покупателей. Иван пожал плечами, в минуту продал за две сотни очередную баночку и вновь полез в короб.

— Последняя! — выкрикнул он. — Последняя баночка изумительного мёда. Те, кто попробовал, все, как один, подтвердят. Начальная цена сто рублей. Сто рублей, последняя банка.

— Сто пятьдесят! — с ходу крикнула надтреснутым сопрано дама с крашеными в рыжий цвет кудрями.

— Двести! — попытался перехватить давешний бас.

— Двести пятьдесят! — не уступала рыжая.

— Триста! Крикнул мужчина в кепке и круглых очках-велосипедах.

— Четыреста! — упорствовала кудряшка.

— Четыреста десять! — попытался сопротивляться бас.

— Пятьсот! — потрясая «Петенькой», заголосил тот самый обжора Добрянский.

Тут сквозь толпу пробился, наконец, солидный господин средних лет в приличном тёмно-сером костюме без двух пуговиц. В руках саквояжик, на шее модный платок, на ногах лаковые штиблеты со следами чьих-то сапожищ, на голове лысина.

— Тысяча! — сходу объявил господин.

— Тысяча рублей за последнюю на сегодня баночку мёда! — поддержал его Терентьев. — Есть ли желающие перебить эту цену?

Желающих ожидаемо не нашлось.

— Тысяча рублей раз… тысяча рублей два…

Кулак обрушился на многострадальный прилавок.

— Продано!

Осознав, что представление окончилась, толпа начала разбредаться по своим делам. Над рынком вновь повис обычный гомон большого торжища.

Получив заветный туесок, солидный господин прямо тут же, не отходя от прилавка, открыл его, обнюхал, попробовал и явно остался доволен. Вынул из саквояжика странного вида устройство и, поместив стеклянной лопаткой толику мёда в отверстие прибора, принялся совершать над ним хитрые пассы.

— Шустро ты нынче, — подмигнула тётка с картошкой. — Еще придёшь?

— Не знаю, — честно ответил егерь. — Да и мало нынче было мёду. Самому бы до весны хватило.

— Ну смотри, если что — через недельку заходи. Тебя тут после такого-то спектакля запомнили. Мёд свой в момент распродашь. А место будет нужно — подвинусь, пущу тебя. Цену ты знаешь.

И торговка вновь подмигнула.

Тут из ближних рядов донёсся рёв:

— Ты что мне всучил, паскуда? А ну давай нормальный мёд!

Спустя секунду раздался глухой звук удара и жалобный голосок:

— Как ты смеешь! Да я…

— Что это? — насторожилась тётка.

— Ерунда, — махнул рукой Терентьев. — Петровича бьют.

И вместе с Машей отправился восвояси.

У самого выхода с рынка, когда народу вокруг стало поменьше и не требовалось раздвигать толпу, чтобы продвигаться вперёд, сзади донёсся крик:

— Молодой человек!

Егерь на это никак не отреагировал: мало ли кто кому кричит.

— Молодой человек! — прозвучало уже ближе. Да и голос показался знакомым.

— Молодой человек! Да подождите вы, наконец!

Теперь догоняющий определённо обращался к Ивану. Тот остановился и обернулся. Настойчиво пробиваясь сквозь толпу, за ними спешил тот самый солидный господин, что купил последний туесок мёда за тысячу рублей. Увидев, что цель его погони больше не убегает, господин замедлился и, несколько успокоившись, принялся переводить дух.

— Васька, друган! — заревел кто-то сбоку.

Иван обернулся. Вдоль по улице прямо на него нёсся здоровенный детина, раскинув в стороны лапищи, чтобы с гарантией не упустить жертву. Терентьев широко улыбнулся и раскинул руки навстречу:

— Петька, кореш!

Маша так и не смогла углядеть, как и в какой момент Иван увернулся от объятий, при этом умудрившись поставить здоровяку подножку. Тот с разгону полетел плашмя на мостовую, что было совершенно логично и ожидаемо. А потом внезапно захрипел, схватился за горло, обдал камни под собой синей пеной изо рта и, вытянувшись, затих. Неподалёку засвистел стражник: разбойный приказ на ярмарке бдил вдвойне.

Иван быстро выгреб из карманов все деньги, какие были, втолкнул в руки Маше. Прошептал торопливо:

— Спрячь быстро. И короб себе возьми, в нём телефон. Сохранишь, покуда в кутузке буду, а то после ни телефона, ни денег не увижу. Беги, не стой рядом, а то тебя вместе со мной заметут.

И шагнул в сторону, отстраняясь от неё.

Не успела Маша и рта раскрыть, как подбежал страж из разбойного приказа. Мордатый, белобрысый, на служебной бляхе значится: «старший пристав Афанасий Репилов». Следом ещё двое, чином поменьше. Мордатый подчинённым тыкнул пальцем в сторону Терентьева:

— В наручники и в приказ его!

— На каком основании, пристав? — прозвучал совсем рядом голос того солидного господина. — В участок, да в железах, а сам даже место происшествия не осмотрел, первую помощь пострадавшему не оказал, свидетелей не опросил.

Мордатый глянул в упор на господина:

— А тебе, дядя, какое до этого дело? И вообще: ты сейчас вмешиваешься в работу должностного лица при исполнении им служебных обязанностей, а потому иди себе мимо, пока и тебя не загребли.

— Ну-ну! — скептически хмыкнул солидный господин. Правда, сейчас, обмятый толпой, он солидность свою подрастерял: пиджак измазан то ли мукой, то ли извёсткой, из пуговиц осталась лишь одна, да и та повисла на длиной нитке, шейный платок бесследно исчез, а блестящий глянец дорогих штиблет скрылся под слоем осенней грязи. Лишь саквояжик, сбереженный хозяином, остался цел и невредим. Видимо, его содержимое ценой превышало костюм и ботинки вместе взятые.

Мордатый подозрительно взглянул на растрёпанного господина, вынувшего большой клетчатый платок и по-плебейски утирающего пот одним движением от бровей и до края лысины.

— А ну предъяви документ! — рявкнул он.

Бросил пронизывающий — как ему казалось — взгляд на подозрительного неряху и вполголоса прибавил:

— Развелось тут бродяг.

Потом зацепился взглядом за саквояж: