— Господин Колюкин, — молил Горбунов, — явите милость, допустите малое снисхождение.

Тот, глянув мельком на монстров, кивнул своим скорохватам. Те сняли с помещика наручники и принялись готовиться к бою. Отцепили с поясов дубинки навроде той, что имелась у дознавателя, и встали так, чтобы и волков доставать, и за Горбуновым присматривать.

Пока дознаватель вёл беседу с арестованным, Иван сунул в карман магический пистоль, подобрал и осмотрел арбалет. Плечи, конечно, пострадали от удара меча, но на один выстрел должно было хватить. Терентьев наложил болт на тетиву и убрал оружие в сторону. Сперва — магия.

Егерь прицелился из пистолета. То есть, попытался прицелиться, потому что никакого прицела на пистоле не было. Просто круглый длинный ствол, оканчивающийся над рукоятью казёнником. Так что он просто выбрал того волка, что несся прямо на него, и даванул спуск. Отдачи не было. Просто синяя молния метнулась вперёд, ударила изменённого зверя в грудь, и всё. Лишь брызнули во все стороны ледяные осколки.

Волки приближались. Двадцать метров — небольшая, по сути, дистанция. Тренькнула тетива, отправляя в полёт стальную стрелку. Хрупнуло надсечённое плечо. Всё, этому оружию больше не стрелять. Стрелка попала монстру в глаз. Волк словно споткнулся на бегу, перекувыркнулся через голову и остался лежать.

Терентьев поудобнее перехватил свой лом и принялся ждать.

Тем временем работники Разбойного приказа наставили свои дубинки на подбегающих волков и почти что разом пальнули. Из жезлов, как и из пистолета, выскочили молнии. Но не ледяные, а вполне себе электрические. Каждая из них нашла свою жертву, и пораженные волки задергались в конвульсиях, сдирая когтями с земли жухлую траву. И на пятерых людей осталось семь чудовищ. Быстрых, бронированных, прекрасно вооруженных когтями и зубами.

Первый волк добежал до Терентьева и прыгнул. Иван двумя руками ухватил своё оружие и махнул. Зверь, сбитый ударом с ног, с визгом покатился по земле с перебитым позвоночником. Замер, ненавидяще глядя на людей, будучи в состоянии лишь открывать и закрывать пасть.

Горбунов удачно рубанул первого волка, одним ударом снеся ему голову, но другой тут же прыгнул ему на плечи, сбил с ног. Колюкин помочь не мог, отмахивался дубинкой от своего противника. Дубинка оказалась непростой. При каждом ударе она выдавала электрический разряд, поражающий тварь. Волк дёргался, на пару секунд замедлялся, но этого времени хватало дознавателю, чтобы нанести следующий удар.

Младшие сотрудники, видимо, и дубинки имели попроще. Они вдвоём избивали одного зверя, и делали это вполне успешно. Вот только прийти на помощь Горбунову никак не успевали.

Иван отправил валяться ещё одного волка, потом третьего и поспешил, наконец, к Горбунову. Тот сумел перекатиться на спину, сунул зверю в пасть защищенное наручем предплечье и тыкал монстра кинжалом. Только вот лезвие никак не хотело пробивать шкуру. Удар лома размозжил твари череп, и она рухнула, придавив Горбунова.

Терентьев огляделся: его противник пытался выбраться из-под туши волка, столичные гости вполне успешно справлялись со своими тварями, и егерь отправился добивать других. К его удивлению, первый волк пытался вставать, и ему почти уже удалось. Это было странно и неприятно.

Иван поднял оружие, чтобы разнести зубастую башку, но тут ему пришла в голову мысль. Он снова перетянул тварь поперёк хребта, а когда та беспомощно растянулась на земле, вогнал в глаз арбалетный болт из запаса. Стукнул по хвостовику ломом, чтобы вошел поглубже и, видя, что монстр благополучно испустил дух, направился к следующему. А потомобошел поляну, проверяя, чтобы ни одна гадина внезапно не ожила.

Возвращаясь к остальным, позвонил скупщикам. Те пришли в экстаз и пообещали самым срочным образом прислать транспорт и оценщика.

Сыщик с подручными были в порядке и даже довольны: два изменённых зверя на человека — большие деньги даже для столицы. Волка, убитого Горбуновым, посчитали за компенсацию ущерба. Помещик сам отдал меч, безропотно позволил надеть на себя наручники.

— До свидания, — протянул руку дознаватель. — без вас мы, наверное, все бы здесь и полегли. А чем таким вы били волков?

— Ломом.

— Ломом? — поразился Колюкин.

— Именно, — подтвердил Терентьев.

Княжий сыскарь уважительно взглянул на егеря, заново оценив его мощную фигуру.

— В любом случае, спасибо. Я знаю, вы собрались в Академию. Вот номер моего телефона. Если в столице вам понадобится моя помощь, позвоните.

Столичный Разбойный приказ удалился, уводя с собой бывшего помещика Горбунова. А Иван подошел к первому, застреленному им волку. На его глазах по стальному калёному болту пробежала голубоватая волна. Раз, другой, третий. А когда эти переливы закончились, в глазнице твари торчал точно такой же болт, только сделанный из бирюзовой стали.

Наступление проблем помещик Иголкин чувствовал почти физически. Сперва пропал Тихомир, главная боевая единица помещика. Иголкин, разумеется, имел два десятка официально дозволяемых воинов. Но именно что официальных, для тайных и тёмных дел не пригодных. А вот для всего остального нужен был Тихомир.

Каким образом ушлый тип выполнял распоряжения хозяина, Иголкин не интересовался, но стоило дать Тихомиру приказ, и максимум через день всё устраивалось наилучшим для помещика образом. Пасечники приходили с изъявлениями покорности, или просто исчезали без следа.

В этот раз отправился Тихомир строптивого пасечника зорить, да и сгинул. Прошел день, другой, третий, а ни пасечник, ни Тихомир не появились. Это беспокоило помещика, но не слишком. Допустим, пасечник оказался сильнее и Тихомир не справился. Иголкин возьмёт на службу другого столь же ушлого и дело с концом.

Куда хуже было то, что пропал Петрович. Этот беспринципный жадина удавился бы даже за грош, а торговля иголкинским мёдом приносила ему пять процентов от суммы проданного товара. Если Петрович не идет за деньгами, значит, либо помер, что само по себе подозрительно, либо его напугали так, что страх оказался сильней любви к деньгам.

Посланные к Петровичу слуги вернулись ни с чем. Дом стоял закрытый, на стук никто не отворил. Идти к Петровичу лично Иголкин не мог, а в Разбойный приказ писать заявление о пропаже было рано: Положенные трое суток истекали к концу следующего дня. Иннокентий Борисович уже добавил в поминальничек запись: послать слугу с запиской к начальнику Селезнёвского отделения Разбойного приказа. Тот давно уже прикормлен и не то, что с руки ест, а норовит изо рта куски выхватывать. Пускай отрабатывает содержание.

Особых дел у помещика Иголкина нынче не было. Сезон сбора мёда заканчивался. Оброчные пасечники свезли в иголкинские амбары выгнанный за лето мёд. Учётчики всё подсчитали, долги частью списали, частью на будущий год перенесли — с процентами, само собой. Половину собранного помещик продал фабрике «Волков-Эликсир», а половину оставил. Как раз должно было хватить до следующего лета и себе к чаю да на сладкую выпечку, и на продажу через Петровича.

Дела шли успешно, счёт в банке регулярно пополнялся, и не за горами был тот день, когда помещик Иголкин переедет в столицу. Купит себе приличествующий положению домик и будет жить в своё удовольствие, наслаждаясь недоступным в Селезнёво комфортом и блестящим обществом. А сюда, в поместье, станет наезживать время от времени. Летом — раз в месяц, а зимой — вдвое реже. Лишь бы дело крутилось, и денежки капали. Нет, не капали — текли, причём хорошим таким ручейком. Чтобы и на местные разносолы, и на иностранные деликатесы хватало, и на столичных утонченных барышень. Ну и супругу можно будет присматривать. Там, в столице-то, роды побогаче. Глядишь, в приданое к жене перепадёт свечной заводик. А воск-то у него свой имеется, да.

Иголкин плеснул в бокал крепкого вина и погрузился в сладостные грёзы. Пред его внутренним взором проплывали картины роскошных интерьеров, изобильных столов и фигуристых дам, по большей части соблазнительно полураздетых. Как долго продлилось бы это состояние и чем бы окончилось, можно было лишь предполагать. Но всё испортил явившийся к хозяину слуга: