— К вам господин из столицы.

Иннокентий Борисович вздохнул, отставил в сторону полупустой бокал и велел пригласить гостя в кабинет.

Слуга отворил дверь кабинета, но ничего сказать не успел. Его незатейливо оттеснили в сторону. Вошел солидный мужчина средних лет. В кителе со знаками отличия Разбойного приказа, с плашками наград и крестиком на правой стороне груди: высшей наградой княжества. Следом за ним ввалились два крепких пристава. За собой дверь плотно закрыли, а слуге сунули что-то, отчего тот хекнул и замолчал. Хорошо ещё, если кулаком, а то, судя по виду, могли ножиком.

У помещика Иголкина противно засосало под ложечкой, но Иннокентий Борисович заставил себя улыбнуться приветливо и осведомиться радушно:

— Добрый день, господа. Что привело вас в мой скромный дом?

— Старший дознаватель столичного Разбойного приказа Колюкин, — представился гость. — Насчёт скромного дома — это вы, конечно, поскромничали. А приехали мы из-за того, что…

Тут старший дознаватель шагнул вперёд и, сделав страшное лицо, сгрёб Иголкина за грудки:

— Ты, собака, половину пасечников поубивал, а другую половину рабами своими сделал. Монополист хренов! Из-за твоей монополии производство мёда в уезде вдвое упало, если не втрое, а это уже подрыв экономики княжества. Даже к Терентьеву послал убийц, позавидовал человеку, у которого пчёл один-единственный улей. Но ты не переживай, все доказательства собраны, показания получены, и ждёт тебя, паскуда, дальняя дорога и казённый дом.

После этих слов Иголкин побледнел, сравнявшись цветом лица со свежепобеленным потолком. Убийства, обращение в холопы — это всё можно было замазать деньгами. Но покушение на княжью казну — безусловный приговор, и хорошо, если не смертный.

— Я… я всё исправлю! — затараторил Иннокентий Борисович. — Я больше никогда… По недомыслию…

— Это князю рассказывать станешь, — прервал его дознаватель.

И вновь рванул Иголкина, отчего помещичья голова мотанулась так, словно держалась не на шее, а на тоненькой ниточке.

— Говори, паскуда: о чём с Горбуновыми сговаривался? Как тварей призывал?

Иголкин рухнул на колени, затрясшись от страха. Это было самое тяжелое обвинение, гарантирующее не простую смерть, но публичную, позорную и мучительную. Публичную — это для того, чтобы другим неповадно было. И поместье после того сразу в казну отбиралось: покойнику имущество ни к чему.

— С-спасителем к-к-клянусь! — заголосил он, с трудом выговаривая слова сквозь лихорадочный стук зубов. — Никаких дел с тварями не имел! Мёдом промышлял, пасечников примучивал — то признаю. А в Аномалию в жисть не хаживал, монстра живьём ни разу не видывал!

Колюкин брезгливо поморщился:

— Одевайся, с нами поедешь. Во всех грехах исповедаешься, на все вопросы ответишь, а дальше судьбу твою князь решать будет.

Помещик Федюнин после хронических неудач с Терентьевым исчез. Не появлялся на своих землях, не терроризировал Терентьевку, даже в Селезнёво не показывался. Засел у себя в поместье и не то, что за ворота носу не совал, но даже из дома не выглядывал. Благо, система канализации работала безупречно.

Александра Николаевна Федюнина тоже перепугалась. Но её страхи, в основном, касались шансов на графскую корону. Она боялась, что если Александра Николаевича постигнет суровая княжеская кара, то некому будет добыть ей вожделенное украшение. И она как умела заботилась о муже: гоняла слуг, чтобы выполняли каждое желание дражайшего супружника, утешала, успокаивала и со свойственным ей тактом сообщала последние слухи.

— Сашенька, — говорила она могучим грудным голосом, от которого вибрировали оконные стекла, — сегодня на рынке говорили, что приезжал из самой столицы дознаватель и прямо к помещику Иголкину. Пробыл там всего полчаса. Но за то время в доме Иголкина крик стоял, будто живьём режут или огнём пытают. А потом вынесли на носилках тело под покрывалом, в машину следователя занесли да прямым ходом в столицу отправили. Усадьбу опечатали, слуг всех поразогнали, и медовый склад вывозят. Петрович уж третий день, как на люди не появляется. Правда, по другой причине: его на ярмарке отдубасили знатно за подлог: пробовать людям давал хороший мёд, а в руки отдавал плохой. Вот он и сидит нынче дома, ждёт, пока синяки с морды не сойдут.

От этой новости помещика Федюнина передёргивало так, что тёплое стёганое одеяло падало на пол, обнажая сомнительные стати федюнинской фигуры. Александра Николаевна, пыхтя, подбирала одеяло с пола, накидывала на мужа, которого уже начинал бить озноб, и, вытирая обильный пот с федюнинского фамильного лба, высотой аж до темечка, рассказывала другое:

— Намедни Горбунов заявился к Терентьевым на пасеку. Пришел со слугой и принялись на пару всё там зорить. А Ванька Терентьев это дело прознал, привёл троих разбойных приказчиков и накрыл всю шайку на корню. Слугу — того сразу лютой казнью исказнили, а Горбунова спрашивать начали. И надо же такому случиться — прорыв из Аномалии. Аккурат на ту самую пасеку. Чем уж там намазано было — один Спаситель знает, но всяко уж не мёдом. Вот ведь угораздило — и Горбунов, и сам Терентьев со своими псами, и полсотни аномальных волков — все в одном месте сошлись.

Тут Федюнин перестал дрожать, слегка ожил и высунул нос из-под одеяла:

— И что с ним случилось?

— С кем? — не поняла помещица Федюнина.

— С Ивашкой Терентьевым, само собой, — не сдержался муж.

— Да что ему сделается? — удивилась жена. — Говорят, схватил железный лом и почал волков крошить. Сорок девять положил, на каждого по удару потратил. А последнего, пятидесятого, живьём стреножил. И давай монстром тем Горбунова травить, а разбойные принялись вопросы разные задавать. В чём Горбунов сознался, чего наговорил, то неведомо, а только посадили его в железный ящик с дырками, чтобы не задохнулся, и скорым поездом в Волков отправили. Монстра же к ящику привязали охранять, чтобы Горбунов и сам не сбежал, и чтобы никто другой к нему не пробрался.

— Брехня, — неуверенно заявил помещик Федюнин. — Никто не сможет столько тварей в однова побить.

И снова нырнул под одеяло. С Горбуновым кой-какие делишки он проворачивал. Так что если тот начнёт петь, многие головы полетят. Не исключено, что и его, Федюнинская, вместе со всеми прочими.

Тут в ворота принялись колотить и зычный голос разнёсся по всей усадьбе:

— Именем князя повелеваю открыть!

Дрожь под одеялом внезапно прекратилась. Александра Николаевна рискнула заглянуть и обнаружила супруга совершенно без чувств. Прислушалась — дышит, хотя и едва заметно. Снаружи громыхнуло, секундой позже — ещё раз, послабей. Федюнина рискнула выглянуть в окошко: ворота, совершенно изувеченные и сорванные с петель, валялись на земле. А к дому шагал человек в форме фельдъегеря.

Минуту спустя фельдъегерь принялся ломиться уже в двери особняка с тем же громогласным требованием:

— Именем князя повелеваю открыть!

Александра Николаевна голос тоже имела неслабый, так что гаркнула прямо из супружеской опочивальни, надеясь, что услышат и слуги, и княжий гонец:

— Лентяи! А ну открывайте двери!

И сама, на секунду прикрыв глаза и вознеся молитву Спасителю, поспешила вниз: тратиться на починку ещё и дверей дома она не собиралась. Да и письмо, скорее всего, предназначалось муженьку, а не ей. А он уже так избоялся, что придёт в себя не раньше, чем через полчаса.

Когда помещица спустилась вниз, в открытых настежь дверях стоял бравый фельдъегерь.

— Пакет помещику Федюнину! — объявил он.

В буфете тонко задребезжали бокалы.

— Прошу прощения, господин фельдъегерь, — солидно произнесла Федюнина, — но Александр Николаевич в настоящий момент болен и находится в бесчувственном состоянии. Могу ли я, как его супруга, получить послание для последующей передачи адресату?

Фельдъегерь вынул из чёрной кожаной папки пакет, осмотрел графу «кому».

— Такая возможность есть. Предъявите ваше удостоверение личности.