Прочие могилы так же были спокойны. Иван прошел мимо них, особо не вникая в таблички. Всё равно этих людей он не знал при их жизни, и ничего не слышал о них после их смерти. А вот родительские — с ними всё было неправильно. Судя по надписям, померли родители с полгода назад. Но от земляных холмиков исходило нечто такое, чему даже названия егерь не знал. Чувствовал боль, ненависть, желание освободиться. А ещё от могил несло той же мистикой и потусторонностью, что и от убитых им аномальных монстров.

Вряд ли помещики Терентьевы перед смертью обратились в подобных кровожадных упырей. Значит, дело в другом: Аномалия каким-то боком причастна к их смерти. Никаких готовых знаний на счёт того, что делать в этом случае, у Ивана не возникло. Выходит, нет ещё таких в этом мире. Выходит, он первый столкнулся с подобным. Справится — и другим ведунам, случись у них такая же проблема, легче будет.

Егерь опустился на вкопанную рядом скамеечку. Оглянулся: дед Иван торчал поодаль, не рискуя нарушать его уединение. Прикрыл глаза и осторожно потянулся нематериальной своей сутью к могиле матери.

Лезть на рожон очертя голову Терентьев не собирался. Тихонько, плавно, неспешно определил он безопасные для себя границы вокруг могил. А потом чуть двинул вперёд нематериальный «датчик».

Касание было лёгким, в первое мгновение лишь едва ощутимым. Но то, что находилось под не улежавшейся ещё, не затянувшейся дёрном землёй, ждало именно этого момента. Нечто злобное, хищное, рванулось по едва установившейся ниточке душевной связи, стремясь подчинять, разрушать, уничтожать всё, что есть в мире живого.

Иван внутренне упёрся, сопротивляясь вторжению, и тут же прячущийся у него в груди огонёк превратился в ревущую огненную стену, вставшую на пути врага. Обжег, заставил отпрянуть, но тот отступил лишь на миг, и с новой силой атаковал, пытаясь если не пробить, то продавить защиту. В лицо егерю яростно ударил ветер, и трудно было понять: происходит ли это в реальности, или только в воображаемом пространстве, где закипела схватка.

Воздух заполнился тяжелым, удушливым запахом гари. Стало трудно дышать, лёгкие отчаянно напрягались, чтобы сделать очередной вдох. Следом навалился отвратительный смрад разложения, Терентьев хорошо помнил этот запах. Запах войны, запах смерти. Так смердит неделю пролежавший под жарким южным солнцем труп. Запах принёс за собой воспоминания о войне, о погибших друзьях. А следом в душе поднялся гнев. Бывший десантник мириться с подобным не желал.

Левая ладонь уперлась в огненный щит, не давая ему просесть, податься назад, и сама начала окутываться пламенем. Этот огонь вёл себя словно живой. Послушный, как хорошо обученный пёс, чуткий к малейшему желанию хозяина, он не обжигал кожу, а лишь согревал и защищал. Полыхнул и правый кулак, готовый нанести удар по врагу. Только где он, этот враг? Не бить же, в самом деле, воздух! Сейчас не тот момент, чтобы вести бой с тенью.

Терентьев, до предела напрягая чутьё, ощупывал, обшаривал пространство за щитом. И, наконец, обнаружил, различил в мутной полутьме отвратительную, уродливую морду. Не бывало такой в природе, он это знал точно. Ни у одной животины, сколь угодно хищной, не имелось такой хари. Не требовалось мирозданию существо, весь смысл жизни которого сводился к тому, чтобы хватать, терзать, убивать, раздирать и пожирать.

Оно было настолько чуждо, настолько враждебно этому миру, что у Ивана не оставалось иных желаний, кроме как вмазать от души по этой смердящей тленом твари. Смять, раздробить, уничтожить, чтобы и следа не осталось. Только кулак достать до неё никак не мог, не хватало длины руки. Вот бы камень какой, а лучше — гранату. И едва егерь так подумал, как обнаружил в руке обычную сосновую шишку. Крупную, увесистую, не успевшую раскрыться, наполненную сотнями семян. Шишка тут же занялась тем самым живым пламенем, и дальше Иван медлить не стал. Метнул свой снаряд прямо в скалящуюся сотнями зубов пасть.

Монстр взвыл, поперхнувшись огнём. Чешуйки щишки разом раскрылись. Крошечные семена, подхваченные ветром, закружились вокруг чудовища, горя и не сгорая, пронзая оболочку твари, прорастая сквозь неё ростками пламени, рассыпаясь пеплом и тут же заменяясь другими.

Давление на щит убавилось.

— Ага, не нравится! — зло ухмыльнулся Ведун.

Протянул руку в сторону и, дождавшись, когда ветер вложит в неё очередной снаряд, швырнул в чудовище вторую шишку.

А потом вытянул правую руку вперёд, собрав пальцы в щепоть, и, словно из автомата, в два приёма отправил вперёд еще с десяток горящих шишек, перечёркивая очередями крест-накрест маячащую перед ним жуткую морду.

Тварь завизжала, заметалась, стараясь уклониться от летящих в неё снарядов. Атаковать она больше не пыталась, и щит за ненадобностью истаял сам собой. А Иван, даже не пытаясь понять, как это у него получается, повинуясь не то инстинкту, не то ведунскому тайному знанию сложил вместе запястья, раскрыв ладони наподобие чаши, и выдал по монстру струю огненных семян, дотла дожигая оставшуюся от Аномалии скверну. Напоследок егеря оглушил вопль подыхающей гадины. Раздался тонкий высокий звук, словно бы где-то лопнула струна, и всё закончилось.

Исчез удушливый ветер, пропала отвратительная вонь. Погас истекающий из ладоней огненный поток. Зато появилось знание: он победил. Оттуда, из серой мглы, где ещё недавно бесновался невесть откуда взявшийся монстр, появились две серебристые тени. Они скользнули к Ивану, легко коснулись его и мгновение спустя стремительно унеслись куда-то вверх.

Огонёк в груди вновь стал малюсеньким. Кажется, даже меньше, чем в самом начале. Видимо, Терентьев потратил на схватку чересчур много сил. Ну да ничего. Набрался он этих сил один раз, наберётся и другой. Зато тварь одолел. Теперь и эти две могилы ощущались спокойными, как и должно быть на кладбище.

— Иван Силантьевич, — осторожно позвал его чей-то голос.

Терентьев открыл глаза. Рядом стоял дед Иван.

— Все ли в порядке? — поинтересовался он.

Егерь на всякий случай послушал себя, подвигал руками, покрутил головой.

— Кажись, всё. А в чём дело?

— Да как же! — с надрывом возопил старик. — Сам погляди, что кругом творится.

Иван огляделся. Скамейка, на которой он сидел и метров пять в округе оставались нетронутыми. Зато вся остальная территория была завалена кучами опавшей листвы, сломанными ветками, небольшими камнями. Ветви деревьев на окраине кладбища выглядели так, словно их основательно пожевали. Но все могилы до единой оставались нетронутыми. Даже крест ни один не покосился.

— Как ты сел на лавку-то, — принялся торопливо рассказывать дед Иван, — так и занялось. Стемнело враз, ветрище поднялся, да вокруг тебя принялся мусор всякий кружить. Я меж могил схоронился, чтобы так же вот, как те палки по ветру не улететь, так и пролежал, покуда ветер не унялся. На ноги встал, гляжу — а ты как сидел, так и сидишь, словно и не заметил ничего. Вот я и решил тебя побеспокоить: мало ли что случилось. Меня ж за тебя Аглая со свету сживёт!

— Не сживёт, — утешил его Терентьев. — Сам видишь, ничего со мной не произошло. Скажи лучше: есть ли в деревне хотя бы часовенка?

Часовня нашлась тут же, на кладбище. Крошечная, вдесятером в ней было бы уже тесно. Но вот беда: заперта. И крепкие ворота в окружавшем её высоком заборе тоже были закрыты. Иван чувствовал: кто-то внутри есть. Поколотился в дубовые створки, но безрезультатно. И ушел. Не хотят его здесь приветить, так найдётся другой храм. Сел на мотороллер и укатил к себе на пасеку.

Петровичу не спалось. Несмотря на приоткрытое окно в спальне было душно, после съеденной на ужин гусиной печёнки в животе противно бурлило, а всё тело болело после вчерашней торговли. И кто дёрнул того мужика заглянуть в банку с товаром, да ещё и попробовать? А не было бы дегустации, ничего бы не случилось. Покупателям просто не с чем было бы сравнивать. Вот к чему приводят поспешные изменения в устоявшихся методах.