— Мал ещё меня учить, — огрызнулся Горбунов.

Мирный парень сощурился недобро, чуть напружинился, и сразу превратился в жуткое чудище, не лучше того изменённого лося.

— А домой своими ногами уйти хочешь? — спросил он вполголоса.

Угрозы в интонации не было ни на грамм. Но Горбунов сразу понял: хочет. Очень хочет. И вообще желает оказаться подальше от этого человека. Да и человека ли? Виду он постарался не подавать и, подпустив побольше злости в голос, буркнул:

— Горбунов Василий Семёнович.

— Сразу бы так, — хмыкнул парень. — А я — Терентьев Иван Силантьевич. Ты сейчас на моей земле, и я здесь в своём праве. Могу казнить, могу миловать.

Меньшой из чёрных подошел, шепнул пару слов на ухо парню и вновь отступил назад, зорко наблюдая за остатками отряда.

— А-а, коллега, значит! — улыбнувшись, воскликнул парень, и снова превратился в глуповатого увальня. — А чего ж тебе здесь, в моём лесу, понадобилось? У тебя целая аномалия под рукой. Добывай, продавай, богатей. Нет же, ты сюда попёрся и мною убитого монстра захапать захотел, поживиться решил на халяву. О том, что чужое брать нельзя, тебе тоже никто не говорил?

Обвинение было серьёзным. Имейся здесь пристав из разбойного приказа, да пожелай парень разбирательство по закону устроить, можно на такую виру налететь, что дыру в бюджете и за год не восполнить. Но пристава не было, и Горбунов решил пободаться:

— Подранок это! Недострелили, упустили. Вот за ним и пришли по следу.

— Не слишком-то он раненный был, когда до меня добрался, — не поверил парень. — Я его со всех сторон рассмотрел ближе, чем тебя. Да прежде, чем завалил, побегал немало. А даже будь иначе, древнее правило никто не отменял: последний удар мой, так что и трофей мой.

Парень вновь неуловимо изменился. От него повеяло такой угрозой, что помещик готов был не просто идти восвояси, а и вовсе бежать без оглядки.

— А ты, Василий Горбунов, — продолжил он, — ступай себе подобру-поздорову, и подельников своих забирай. Будешь упорствовать — навечно здесь останешься. Кто спросит — скажу, изменённый зверь ухайкал. И тело предъявлю для опознания с характерными следами.

— Чем же убивал животинку? — пересиливая страх, с издевкой спросил Горбунов. — Кулаками забил или ногами запинал? Поделись опытом.

Парень поглядел на него, как на деревенского дурачка и ответил просто:

— Ломиком. Вон, до сих пор из глаза торчит.

Горбунов пригляделся: действительно, торчит. Непонятно только, как он мог его не заметить. К тому же ломом Терентьев назвал не обычную железную палку, а, металлический дротик, сделанный, судя по его цвету, из бирюзовой стали. Разумеется, у этого металла имелось длинное сложное учёное название, и потому все называли его коротко: бирюзовая сталь. Ценностью этот металл обладал немалой. За один этот лом смело можно было отдавать все снаряжение отряда.

Глаза помещика блеснули жадностью. Такого ломика ему на пару мечей хватило бы запросто, а остатков достало бы заплатить кузнецу за работу. Тот меч, что приходится нынче оставлять, хорош, слова нет, но до бирюзового ему далеко.

Тут по торчащему из глазницы поверженного монстра лому пробежали переливы цвета. Один, другой, третий… А когда мельтешение завершилось, цвет металла поменялся. Теперь он был бледно-золотистым.

— Вижу, — покладисто согласился Горбунов. — Так ты нас точно отпускаешь?

— Иди уже, — подтвердил парень, — покуда не передумал. И помни: другой раз в своём лесу за подобными делами застигну, не отпущу. В лучшем для тебя случае, в разбойный приказ сдам.

Горбунов повернулся и зашагал прочь. Его люди последовали за ним.

Едва троица скрылась в лесу, как Байкал без приказа отправился следом.

— Куда он? — спросил старший из убивцев.

— Проследит, чтобы не набедокурили со зла, — ответил Терентьев. — Паскудные людишки. А этот Горбунов паскудней всех.

Он оглядел развороченный лес, покачал головой. Спросил:

— Скажите, от лося после разделки да упаковки хоть что-то останется?

— При желании можно всё продать. Скупщикам только скажи — приедут со своим транспортом и сами всё вывезут. И кости, и рога.

— Тогда вот что, ребята: как закончите паковать то, что подлежит упаковке, тела схороните. Хоть они какие мерзавцы, а без погребения оставлять их не гоже. А я пока здесь малость приберусь.

Иван подошел к гигантской сосне, что пострадала в битве с лосем. Приложил ладонь к толстой бугристой коре, постарался отключиться ото всех утренних заморочек и прислушаться, почувствовать душу дерева. Но вместо приветствия, как это было с её ровесницей, услышал лишь стон боли. И эта боль эхом отозвалась в нем, в самой глубине человеческой сути.

— Ну что ты, родненькая? — стал заговаривать сосну егерь. — Устояла ведь, значит, радоваться надо. Не добила тебя зверюка, пересилила ты её, значит, и впредь жить будешь. Я под корни землицы подсыплю, к стволу подпорку поставлю. Двести лет простояла, и ещё столько же простоишь.

Он прижался к дереву, пытаясь поделиться с ним толикой собственной силы. И вдруг вновь захрустело, ствол качнулся, дождём осыпались с веток начавшие желтеть иголки. Давящее чувство боли исчезло без следа.

— Веду-у-ун! — радостно прошумела-прогудела сосна. — Веду-ун хорошо-о-о!

По громадному стволу снизу вверх пробежала знакомая уже волна удовольствия, вернувшись егерю бодростью и силой во всём теле. И, кажется, малюсенький огонёчек в солнечном сплетении чуточку окреп.

Когда Иван отлип от сосны, то дерево стояло прямо, как до встречи с мутантом. Корни вернулись в землю, затянулись поверх травой. Он, удовлетворённый наведённым порядком, чуть притопнул сапогом и обернулся. Перед ним, метрах в пяти, стояли брат с сестрой и глядели на него, словно бы второе пришествие узрели воочию.

— Ты прости меня, ведун, — произнес мужик, опускаясь на левое колено, — что посмел я помыслить о том, чтобы поднять на тебя руку. Одно только сказать могу: не ведал, что творить собираюсь. Прошу, прими мою службу. Поверь, не будет у тебя человека вернее и преданнее.

И прежде, чем Терентьев успел сказать хоть слово, убивец одним движением стянул через голову черную куртку вместе с нательной рубахой. Обнажившись до пояса, полоснул ножом правую ладонь и прижал её, окровавленную, к груди против сердца.

— Я, Некрас Полуянов, сын Любомира, обещаю служить тебе верой и правдой, не щадя живота своего, и клянусь в том своей Силой и своей жизнью.

Под ладонью на секунду вспыхнуло сияние. А когда оно погасло и Некрас отнял руку, то на груди его красовалось два иссиня-чёрных знака. Что это, Иван уже знал: руны. Значения их еще не понимал, но начертания на всякий случай запомнил.

Некрас ещё надевал свою куртку, как его сестра метнулась вперёд. Упала на колени, скинула свою одёжку. Прижала окровавленную ладонь к груди.

— Я, Звана Полуянова, дочь Любомира, обещаю служить тебе, ведун, верой и правдой, не щадя живота своего, и клянусь в том своей Силой и своей жизнью.

Опять полыхнуло под ладонью сияние, оставив на чистой белой коже две точно такие же руны.

Звана, ещё не отошедшая от своего порыва, натягивала свою черную куртку. Некрас глянул на сестру нечитаемым взглядом и повернулся к Терентьеву.

— Ты прости, Ведун, что не спросясь клятву дал. Да сестру мою прости. Я вижу, ты и без того нам поверил и доверился. Та клятва скорей не тебе, а нам нужна. И чтобы сами не забывали, и для всех иных прочих. Вопросов меньше будет. А случись в руки врагам твоим попасть, сразу кончат, пытать не станут, поскольку бесполезно. И ещё одно: числится за нами разное. И у гильдии к нам вопросики появиться могут, и у разбойного приказа. Да только с этого дня они над нами не властны. Ты один право и силу приказать нам имеешь. А остальные идут…

Он снова обернулся на сестру и закончил не так, как собирался:

— Лесом идут. Вот.

Втроём работа пошла куда как быстрей. До темноты оставалась ещё пара часов, а все намеченные дела уже завершились. Скупщики упылили на двух грузовиках, забрав изменённого лося полностью, до последнего копыта, взамен оставив банковский чек. Теперь в лесу появилась новая полянка. Терентьев только почистил те места, куда попала чёрная лосиная кровь: мало ли какие мутации вызовет она у местной флоры и фауны.