Теперь можно было и отдохнуть. Пшеничная каша с тушенкой уютно устроилась в желудке, на костре посвистывал закипающий чайник. Заваривать чай Терентьев никому не доверил, да Полуяновы, видя искушенность Ведуна, и не рвались. Иван лично проделал все манипуляции с чайником и заваркой. Даже пошептал немного над заварником под уважительными взглядами бывших убийц, внезапно превратившихся в доверенных слуг.

Ни луны, ни звёзд на небе нынче не ожидалось. Плотная пелена туч приблизила ночь на час-другой. Зато можно было не клацая зубами от холода посидеть на свежем воздухе с чашкой горячего чая, сдобренного толикой того самого мёда. Лёгкие сумерки скрыли все неустройства и беспорядок, зато уже готовый домик выделялся тёплым желтым светом в обоих окошках. Иван сидел в складном кресле, глядел на этот свет и ни о чём не думал. Ему просто было хорошо. В ногах улёгся Байкал. Полуяновы сели каждый со своей кружкой чуть позади, чтобы не мешать пасечнику, выбранному на должность господина, отдыхать и думать.

— Скажи, Некрас, — спросил вдруг егерь. — Чего это у Горбуновской шайки оружие либо холодное, либо магическое, а огнестрельного нет?

И на всякий случай пояснил:

— Контузия у меня случилась. Многого не помню.

— На войне, что ли, побывал, Ведун? — деликатно уточнил слуга.

— На ней, окаянной, — согласился Иван.

— На войне всякое бывает, — подтвердил Некрас. — А что до вопроса твоего, то делали, помнится, ружья с огненным боем. Пытались. Только пшик вышел

— Это как? — Заинтересовался Терентьев.

— Знамо, как. Любой маг огненное зелье на расстоянии спалить может. Вот сидит боец с таким оружием, а потом пшик — и нечем стрелять. Хорошо ещё, если при том пшике сам целым останется.

— А как же ваши пистолеты?

— То пневматика. По защищенному противнику бесполезна, а в тайных делах — самое оно. Многозарядная и малошумная. Вот магические пистоли — те сильно бьют. Да сам ведь видал, как холодом Горбунович влепил. Одно плохо: заряды больно дороги. Их, в основном, в аномалию берут, на изменённых зверей охотиться. Арбалеты — те подешевле обходятся. Опять же, арбалетный болт большой, на него магия легко ложится. И внутрь можно чего-нибудь запихнуть.

— Плохо, — загрустил егерь. — Как стрелять я худо-бедно помню, а как мечом махать — нет.

— Могу научить, — с готовностью предложил Некрас. — Выдающимся мечником не станешь, но на уровне десятника биться сможешь.

— Позже, — махнул рукой Иван. — Зимой время будет, тогда и поучишь.

— Позже, так позже, — согласился слуга. — А насчёт стрельбы — видел я, как ты худо-бедно стреляешь. Из незнакомого арбалета навскидку с двадцати метров болт всадить — это надо ещё суметь.

Егерь не ответил. Шевельнулся под ногами пёс, поднял голову, настороженно прислушался.

— Никак, идёт кто! — заметил Иван.

С кресла соскользнула тёмная фигура, бесшумно растворилась в сумерках.

— Хозяева! — донесся с противоположной стороны поляны голос. — Примете гостя?

Спустя пару минут к креслам, к костру выкатился знакомый персонаж: боровичок Петрович.

— Вечер добрый!

Петрович снял бесформенную шляпу, поклонился Терентьеву.

— Здравствуй, — без лишних сантиментов ответил тот, разглядывая позднего гостя. — Садись, рассказывай: с чем пожаловал.

Петрович демонстративно поморщился на такие манеры:

— А как же накормить, напоить?

— Может, ещё и в бане выпарить? — с ехидцей спросил Терентьев.

— Можно и в бане, — не смутился боровичок.

— Ну что ж, найдёшь здесь баню — ступай, мойся. А насчёт кормёжки — так ты ж не гость, ты делец. На деловые переговоры пришел. Вот я тебе и выдам чайку, чтобы горло не сохло.

Звана, не дожидаясь прямого распоряжения, молчаливой тенью метнулась к столику с чайными принадлежностями, и через полминуты поднесла Петровичу парящую горячим настоем глиняную кружку. Тот поморщился, но посудину принял. Принюхался к содержимому, осторожно пригубил крошечный глоточек и, видимо остался доволен. Откинулся в своём кресле, держа руку с кружкой на отлёте.

— Вот, что, Иван Силантьевич, раз ты просто поговорить не желаешь, давай сразу к делу.

Голос у гостя был сладенький, медоточивый, журчащий, как весенний ручей сквозь решетку канализации.

— Погоди, погоди, — остановил его егерь. — Представиться сперва не желаешь? А то неправильно выходит: ты имя моё знаешь, а я твоё — нет.

— Так на рынке в Селезнёво, поди, слышал, — попытался схитрить боровичок.

— То не имя, то прозвище. Кличка. Имени твоего я не спрашивал, а ты мне его не называл.

Гость в очередной раз поморщился и, наконец, назвался:

— Адам Петрович Криворучко.

Терентьев удержался, не заржал. Не фыркнул. Даже не улыбнулся. Петрович это по достоинству оценил: церемонно наклонил голову.

— Ну так вот что, Иван Силантьевич, — повторился боровичок, — рассказали мне нынче, как ты мёдом своим торговал. Молодец, про дегустацию хорошо придумал. А с товаром придумал плохо. Мёд людям нужен. Много мёда. Они его и внутрь, и наружно, и декокты всяческие варят, и мази. Иные зелья без мёда и не сделать. Вот и нужно давать мёд народу. А ты что? Малюсенькая коробусечка, да и половина товара, если брать по весу– воск. Но мёд хороший, признаю. Денег своих стоит.

Петрович замолчал, смачивая горло чаем. Терентьев решил воспользоваться паузой:

— И для чего ты мне это рассказываешь?

— Так ты нынче первый раз на рынок с товаром вышел, а я медком уж лет десять торгую. Вот и захотелось мне поделиться с тобой опытом. Задарма, причём. Цени!

Боровичок допил чай и слегка отсалютовал кружкой. Звана метнулась, приняла тару, оперативно наполнила свежим чаем и вновь подала гостю.

— Я тебя выслушал, — обозначил Терентьев.

— А я ещё не всё сказал.

Петрович со смаком отхлебнул из чашки.

— Вы, молодёжь, всё торопитесь, — продолжил он разглагольствовать. — А ведь не зря говорят в народе: кто понял жизнь, тот не спешит.

Он вновь отпил несколько глотков.

— Скажи, Иван Силантьевич, а зачем тебе вообще мотаться в Селезнёво? Давай, я у тебя заберу товар. Весь, на корню. Конечно, чуть подешевле, чем на рынке дадут, зато тебе ноги не трудить, время не тратить. Мы ж оба с тобой пасечники. Не конкурировать, а помогать друг другу должны.

— А я с тобой и не конкурирую, — резонно возразил егерь. — У нас разного ценового уровня товар. Ты окучиваешь тех, кто победней, я — тех, кто посостоятельней.

— Неправ ты, Иван, — с добродушной улыбкой покачал головой Петрович. — Пока тебя не было, все ко мне ходили: и богатые, и бедные, и средние. А теперь ты принялся мне торговлю портить. Нехорошо это, не по-товарищески.

— А мы с тобой не товарищи, — пожал плечами Терентьев, — и не знакомые. Даже не деловые партнёры.

— Так вот и надо это исправить! — воодушевился гость. — Я за твой мёд сходу дам рублей…

Он поднял голову и закатил глаза, вроде как прикидывая цену.

— Рублей двадцать пять. Хотя, нет: даже тридцать. И все вопросы с реализацией возьму на себя.

— Потом ты вчетверо разведёшь мой мёд сахаром и продашь по полста рублей за банку, — в тон ему продолжил Терентьев. — А когда тебе закономерно придут предъявлять за качество, переведёшь все стрелки на меня.

Боровичок собрался было возражать, но Иван остановил его повелительным жестом:

— Хреновый ты партнёр, Петрович. Стрёмный. Не договоримся мы. Торгуй своим бодяжным товаром, я тебе мешать не стану. Ты — сам по себе, я — сам по себе. А примешься козни строить, сильно пожалеешь.

Петрович покривился, но сообразил, что дальнейшие уговоры приведут лишь к обратному эффекту. Он допил чай, тряхнул кружкой, и Звана мгновенно забрала пустую тару.

— Хороший у тебя слуга, — оценил гость, — расторопный. Продал бы, а?

В следующую секунду он вылетел из кресла, словно подброшенный неведомой силой, и покатился по земле, собирая одеждой вечернюю росу и мелкий строительный мусор. Подскочил на ноги, попробовал было возмутиться: