Шумные торговцы перекрикивают друг друга, предлагают рыбу, ткани, амулеты, медовые орешки, ленты и сапоги.

Мы въезжаем на рынок.

Кай останавливает лошадей у края площади.

— Я подожду здесь, — говорит он. — Буду на виду.

Я киваю, поправляю легкий плащ, что накинула поверх платья, и отправляюсь на разведку.

Рынок шумит и пестрит красками — здесь все кажется живее, чем в любой другой части города.

Пахнет свежей выпечкой и дымом от жаровен, медом и жаренными орехами. Ветер время от времени приносит запах пряных трав и морской соли — наверное, с лавок, где продают засушенные специи.

Я иду между рядами, приглядываюсь. Здесь все так хаотично! Льняные скатерти, тканые коврики, и тут же кувшины с маслом, связки лука и чеснока, корзины с фруктами.

Торговцы то и дело зазывают:

— Леди, взгляните, чудесная ткань из Варелии!

— Вот, вот, булочки с орехами, еще теплые!

— Цветы для дома, мадам, чтобы привлекать удачу!

Я улыбаюсь, но отказываюсь жестом. Пока просто смотрю, прицениваюсь. Как раз собираюсь свернуть к лавке с тканями, когда взгляд цепляется за что-то на стене напротив.

Тут какая-то мастерская, но на вывеску я не обращаю внимания.

Сначала я не понимаю, что именно вижу.

Желтоватый лист, аккуратно прибитый к доскам. На нем — лицо женщины.

Мое лицо.

Я застываю.

Сердце мгновенно проваливается куда-то вниз.

Подхожу ближе — ноги сами несут вперед.

Это не набросок от руки и не картина, а магическая отрисовка. Черты лица, разрез глаз, даже форма губ — все мое до мельчайших деталей. Да к тому же в цвете! Я словно смотрю в зеркало.

Под изображением надпись:

«Пропала. За сведения о местонахождении женщины — награда.»

Мир вокруг будто застывает, а я сама — глохну.

Чувствую, как кровь отхлынула от лица. Шум рынка уходит на задний план — остаются только гул в висках и сухость во рту.

Кто-то рядом смеется, кричит о самой низкой цене. Мимо проходят люди.

А я стою, не в силах вдохнуть.

Меня ищут.

Меня ищет он.

Я резко отступаю, спотыкаюсь обо что-то и едва не падаю. Сердце стучит гулко, как колокол.

Руки дрожат.

Награда, значит… Прямо как за поимку преступницы.

Я быстро накидываю капюшон, прячу лицо в тени и стараюсь идти спокойно, не бежать. Но внутри все кричит.

Прохожу мимо торговцев, не замечая их лиц, мимо лавок, запахов, шума.

Лишь бы не обернуться. Лишь бы не привлечь еще больше внимания, чем уже привлекла.

Добираюсь до площади, почти бегу к карете. Кай ждет, как и обещал.

Он что-то говорит, но я не слышу — только хватаюсь за дверцу и тихо прошу:

— Поехали. Сейчас же.

Карета трогается мягко, почти бесшумно. Колеса постукивают по мостовой — ритмично, убаюкивающе, но внутри меня все звенит натянутой струной.

Я прижимаю ладонь к груди — сердце бьется слишком быстро.

Мимо мелькают улицы, вывески, лавки, и все это плывет перед глазами, как смазанная акварель.

Кай не спрашивает ничего. Он, как и всегда, молчалив, собран, но наверняка видит, что со мной что-то не так. Просто ждет, когда я заговорю сама.

А я не могу.

Пока не могу.

Мы сворачиваем с центральной площади, и город начинает редеть.

Шум стихает, воздух становится свежее, прохладнее.

Я упираюсь затылком в мягкую обивку сиденья и пытаюсь собрать мысли в кучку.

Меня ищут.

Это уже не просто догадка — факт.

В столице наверняка висят такие же объявления, и, возможно, уже за границами города тоже.

Если кто-то из проезжающих узнает меня, слух дойдет до Дейрана.

А если… если дойдет не только до него?

Грудь сжимает холодом, хотя в карете тепло.

Мне нельзя, чтобы они знали. Нельзя, чтобы он нашел меня. Не сейчас.

Нужно что-то придумать. Изменить внешность — перекрасить волосы, подкорректировать черты макияжем... Может, найти артефакт иллюзии, чтобы скрывать лицо.

Если я собираюсь открывать гостиницу, придется общаться с десятками людей.

Слухи разлетаются быстрее ветра.

Но потом…

Изнутри вдруг поднимается волна. Горячая, жгучая. Чужая для меня, но родная этому телу.

Я сжимаю пальцы, чувствуя, как эмоция становится плотной, живой, будто вторая душа во мне просыпается.

А ведь, возможно, он страдает.

Дейран, каким бы холодным он ни был, не мог просто… забыть.

Он наверняка ищет и… ему больно.

А девочки? Мои девочки…

Лайла, Делия.

Они ведь думают, что я мертва. Что я разбилась.

Может, все эти недели ждали весточки, хоть намека, что я жива.

Мое тело не нашли — значит, они не смогли похоронить, не смогли проститься…

Может, я должна дать им знак.

Я закрываю глаза.

В груди стучит сразу две силы — две воли, две сущности.

Анара — с ее болью, с ее тоской.

И я — Нонна, чужая душа, что теперь живет в ее теле.

— Нет, — шепчу я вслух. — Нельзя.

Нельзя рисковать.

Если «они» — те, кто хотел смерти Анары, узнают, что она жива… они попробуют снова.

А теперь на кону не только моя жизнь.

Я кладу руку на живот. Он еще совсем плоский, но я знаю.

Знаю.

Сохранить ребенка. Это главное.

Дать ему шанс родиться. Ведь именно поэтому я сейчас здесь.

Мысли жужжат в голове, как рой ос.

Боль накатывает медленно — тянущая, тупая. Я прижимаю пальцы к вискам, закрываю глаза.

Карета трясется на булыжной мостовой, а я все еще чувствую, как кровь стучит в ушах. Пытаюсь дышать ровно, но пальцы все равно дрожат.

И вдруг — толчок.

Колеса замедляют ход и останавливаются.

Я вздрагиваю, сердце снова гулко ударяет в грудь.

Выпрямляюсь, выглядывая в окно. Мы далеко от рынка, но еще не покинули город.

Дверца распахивается, и внутрь врывается поток прохладного воздуха.

Кай поднимается по ступеньке.

Он садится напротив и внимательно смотрит на меня.

— Что случилось, леди Анара? — спрашивает он. — Вы побледнели, когда выходили с рынка. Почему мы уехали, не сделав покупок?

Я отвожу глаза.

— Мне стало дурно, — произношу я неуверенно. — Там было столько запахов… шум… слишком много людей.

Кай молчит, и от этого молчания становится не по себе.

Я чувствую, как он смотрит — не просто внимательно, а будто видит меня насквозь.

— Это неправда, — говорит он тихо. — Я видел ваш взгляд. Это был не надвигающийся обморок и не усталость. Это был страх.

Я опускаю голову, пальцы теребят подол платья. Несколько мгновений молчу, потом выдыхаю и поднимаю глаза:

— Вы правы. Я испугалась.

Кай ждет, не перебивая.

— На стене, у торговых рядов, — говорю я, чувствуя, как голос начинает дрожать, — я увидела… себя. Мое лицо. Магический портрет. Подпись — что я пропала, и за сведения обо мне полагается награда.

Он не двигается. Только хмурится, и карие глаза становятся чуть темнее.

— Ваш… муж ищет вас?

Я киваю.

— Наверное. Или кто-то от его имени. Но мне нельзя показываться. Я не могу.

— Почему?

— Потому что падение моей кареты было не просто несчастье, Кай. — Слова срываются, я едва дышу. — Она сорвалась с обрыва не случайно. Это было покушение.

Он медленно выпрямляется, взгляд становится жестким.

— И кто за этим стоит? Ваш муж?

— Нет… Не знаю. — Я закрываю глаза, чувствуя, как горло сжимается. — Не знаю, кто и почему. Я помню только… страх. Удар. Потом — темноту. И проснулась уже в монастыре.

Внутри все сжимается — я ненавижу, как звучит мой голос. Слабый, дрожащий. Но это правда.

Я не знаю, кто хотел смерти Анары.

— Пожалуйста, — шепчу я, — просто поверь мне. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что я жива.

Кай долго не отвечает. Потом откидывается на спинку сиденья, скрещивает руки на груди.

— Хорошо, — произносит он наконец. — Я верю.

Я внимательно смотрю на него — он говорит это спокойно, без сомнений.