Голос у него спокойный, уверенный — тот, что заставляет слушаться без спора.

Медея послушно кивает, все еще бледная после того, как услышала вой. Она первой направляется к карете, и я иду следом. Тяжелая дверца с мягким скрипом закрывается за нами, отсекая от звуков костра и шепота мужских голосов.

Внутри темно, только через маленькое окошко проникает золотистый отсвет пламени. Я сажусь на сиденье и ежусь, чувствуя, как прохлада ночи медленно пробирается под одежду.

Медея достает плед, теплый, шерстяной, и протягивает мне.

— Накиньте. Холод пробирает.

— Спасибо, — отвечаю я и укутываюсь, чувствуя, как мягкая ткань касается щек.

Девушка устраивается напротив, подкладывает под голову сумку, вздыхает устало и прикрывает глаза. Через какое-то время дыхание ее становится ровным.

Заснула.

Так просто, словно впереди не странная, тревожная ночь, а самая обычная — в монастыре и безопасной келье.

А я… не могу спокойно лечь и закрыть глаза.

Слышу все.

Как потрескивают угли в костре.

Как шуршит листвой ветер.

Как едва слышно переступает копытами лошадь.

И все же между этими звуками — что-то еще. Что-то неуловимое.

Я замираю, прислушиваюсь. И вдруг…

Шаги.

Тихие, осторожные, будто кто-то идет по мягкой земле, усыпанной еловыми иголками.

Сердце сжимается. Я едва дышу, стараясь различить — это просто воображение или…

Нет.

Шаги становятся ближе.

Я выглядываю в маленькое окошко. За костром — тени. Движутся. Одна из них задерживается между деревьев, и мне кажется, что я вижу силуэт. Высокий. Человеческий.

Я моргаю — и он исчезает. Пусто. Только ветви шевелятся, словно кто-то их недавно коснулся.

— Это просто… ветер, — шепчу я сама себе. — Просто ветер.

Горло пересыхает.

Я прижимаюсь к сиденью, обхватываю себя руками, стараюсь дышать тише.

Наверное, показалось. Просто ветви качнулись, а тень — это от огня…

Но потом — снова.

Шаг.

Еще один, ближе.

Медея шевелится во сне, что-то невнятно бормочет. Я наклоняюсь к окну, всматриваюсь в темноту — и сердце бьется где-то в горле.

Пламя костра колышется от порыва ветра. Кай поднимает голову, словно тоже что-то уловил.

А я не могу оторвать взгляда от леса — там, где совсем недавно мелькнул тот силуэт.

Будто кто-то стоит всего в нескольких шагах, скрытый за стволами.

И смотрит.

На нас.

Я снова перевожу взгляд на поляну — монахи неподвижны. Двое уже спят, третий сидит, подвигая поленья палкой ближе к центру костра. Они ничего странного не замечают, не слышат. Даже лошади спокойны, а ведь совсем недавно мы слышали волчий вой.

Значит — все в порядке, и мне действительно все это мерещится…

Я не замечаю, как усталость обволакивает меня теплой ватой.

Сижу, слушаю ночной лес — каждый треск, каждый шорох. Веки тяжелеют, но я все равно держу глаза открытыми, будто стражник, что не смеет моргнуть.

А потом — даже не помню, как это случилось — мир просто гаснет.

Всего на миг, а потом — резкий свет бьет в глаза.

Я морщусь, закрываю лицо рукой. Солнце уже взошло и прорезает тонкие щели между занавесками, полосами ложась на кожу.

Понимаю, что лежу, поджав под себя ноги. На узкой лавке, под пледом. Неудобно.

Но я… спала.

Как? После всего, что слышала и видела?

Растираю глаза, сажусь и потягиваюсь. Сквозь стекло вижу, что снаружи уже суета.

Кай с Лоренсом переговариваются возле кострища, обсуждая, видно, дорогу. Третий, кучер, поит лошадей из ведра. А Медея собирает покрывала, разгребает остатки остывших углей.

Атмосфера утреннего леса особенная. Хрупкая, чистая. Только птицы щебечут где-то над головой.

Никаких шагов, теней или странных звуков, похожих на детский плач.

Я выдыхаю, ощущая, как изнутри понемногу уходит застывшее за ночь напряжение.

Все-таки просто почудилось.

Лес полон голосов — ветра, зверей, наших страхов.

А детский плач… да, видно и правда то была лиса.

Открываю дверцу и спрыгиваю со ступени. Земля холодная, трава влажная от росы. Край подола тут же намокает от нее и темнеет.

Медея, завидев меня, улыбается и торопится навстречу.

— Доброе утро! Я как раз хотела вас будить!

— И тебе доброе утро, — улыбаюсь я.

— Умойтесь. Вода очень бодрит, — говорит она, поднимая с земли бутыль.

Я отхожу чуть в сторону от кареты и склоняюсь, подставляя руки. Медея льет тонкую струйку мне на ладони. Холодная вода скользит по пальцам, по запястьям, по лицу — и я чувствую, будто вместе с ней смываю остатки сна.

Того тревожного, липкого сна, где мне чудилось, что среди стволов кто-то стоит.

— Вот, держите полотенце. Сейчас уже двинемся в путь, Кай сказал, лучше не задерживаться.

— Я с ним полностью согласна. Хочется уже добраться поскорее до дома.

Она улыбается и первой забирается в карету. Шуршит там чем-то, затем выглядывает и протягивает мне бумажный сверток.

— Возьмите яблоко и кусочек сыра. Позавтракаем в дороге.

Через несколько минут мы снова все в карете.

Деревья за окном медленно плывут назад, и колеса мягко скрипят по грунтовой дороге.

День клонится к вечеру, когда колеса кареты наконец выезжают на узкую дорогу, ведущую вверх по пригорку. Солнце тянется к горизонту, окрашивая все вокруг в густое золото, и я чувствую, как усталость дня плавится где-то в груди, превращаясь в напряженное ожидание.

За окнами мелькают старые деревья с узловатыми ветвями, и воздух становится тише, плотнее — как бывает перед домом, где давно никто не жил.

И вот — впереди, за поворотом — они.

Кованые ворота: старые, но все еще величественные.

Карета замедляется, лошади фыркают, будто чувствуя, что путь подошел к концу. Когда они останавливаются, мне нужно несколько секунд, чтобы набраться смелости и выйти.

Вот он — особняк.

Мое новое убежище.

Я открываю дверцу и спрыгиваю на землю.

Трава у ворот уже сухая, но мягкая под ногами. В воздухе пахнет пылью, прогретым на солнце металлом и свежестью, смешанной с чем-то осенним.

Я поднимаю голову и задерживаю взгляд на воротах. В лучах заката их узоры будто вспыхивают короткими всполохами — и в этих вспышках я вижу то, чем когда-то было это место: красивым, живым, с людьми, голосами, смехом.

А теперь — тишина.

Только ветер.

Я достаю связку ключей. Металл звенит в ладони, как крошечные колокольчики. Эти ключи мне передали вместе с дарственной — потемневшие, с выгравированными буквами, почти стертыми временем.

Пробую один. Замок не поддается.

Второй — тоже.

На третьем металл звучит так громко, будто все это место отзывается на мои действия

Поворачиваю ключ с усилием — ржавчина сопротивляется, но в конце концов глухой скрежет уступает. Я на мгновение закрываю глаза, прислушиваясь к этому звуку.

— Позвольте, — раздается рядом низкий голос Кая.

Он подходит ближе, и я отступаю на шаг. Его пальцы обхватывают стальные прутья, и вместе мы толкаем створки вперед. Петли кряхтят, будто просыпаются после долгого сна, и медленно распахиваются.

За воротами открывается вид — просторный двор, заросший травой. Мощеная дорожка через сад, ведущая к другим постройкам.

Сам особняк красив. Даже сейчас, в запустении.

Лошади послушно проходят внутрь, их копыта глухо цокают по камням. Медея выглядывает из кареты, глаза ее широко распахнуты.

— Это… ваш дом? — спрашивает она, почти шепотом.

— Пожалуй, теперь да, — отвечаю я.

Слова звучат странно, будто я сама себе не верю.

Особняк не пугает меня — нет. Но есть чувство… как будто все это время он ждал меня.

Я делаю шаг вперед. Потом еще один.

За спиной Кай закрывает ворота. Скрип металла гулко разносится по двору, и мне чудится, будто с этого мгновения мы отрезаны от всего мира.