— Что это?.. — шепчет Медея, поднимая голову.

На стенах один за другим вспыхивают светильники — овальные, с узорными металлическими ободками. Ни фитилей, ни масла, ни магических кристаллов — просто парящие огоньки под матовым стеклом.

— Но здесь же нет свечей… — Медея делает шаг ближе, протягивает ладонь. — И все равно горят.

Свет чуть дрожит, как будто отзывается на ее дыхание.

Снизу, из холла, доносится приглушенный голос Лоренса:

— Похоже, дом питается магией. Старые аристократы любили подобные штучки.

Он произносит это тоном, в котором слышится легкое неодобрение — как будто само упоминание магии оставляет неприятный привкус.

Я же не могу оторвать взгляд.

Что-то в этом свете странно живое. Он пульсирует, будто у него есть ритм, дыхание. И мне чудится — это приветствие.

Не угроза, не холодная энергия, а… гостеприимство?

— Пойдем, — тихо говорю Медее.

Лестница под ногами поскрипывает, но ступени крепкие. Светильники на стенах вспыхивают один за другим, освещая путь, словно кто-то невидимый сопровождает нас.

Я чувствую этот взгляд — не пугающий, но внимательный.

Дом наблюдает, оценивает.

На втором этаже широкий коридор с окнами, затянутыми полупрозрачной паутиной. Двери вдоль стен — какие-то приоткрыты, какие-то заперты. Я пробую первую — ручка поддается.

Это спальня.

Просторная, но скромная: кровать с резным изголовьем, трюмо, кресло у окна. Постель застелена, и — я не верю глазам — простыни свежие. Не пыльные, не застарелые, а будто выстираны сегодня утром.

Медея в восторге осматривается.

— Можно я здесь останусь? — спрашивает она почти шепотом.

— Конечно, — киваю.

Она подходит к кровати, поглаживает ткань. Теплый свет фонариков мягко ложится на ее плечи, согревая.

Я оставляю ее одну и выхожу в коридор.

Остальные двери не поддаются, а искать ключи от замков мне сейчас совсем не хочется. Потому я доверяюсь дому, и он шаг за шагом ведет меня дальше, пока не нахожу ту, что открывается без усилия.

Ручка чуть холодна, но стоит повернуть — и дверь бесшумно распахивается.

Я замираю на пороге.

Это не просто комната.

Это хозяйские покои.

Просторная спальня, окна от пола до потолка, тяжелые шторы цвета старого золота. В углу — камин с резными узорами на облицовке, над ним зеркало в потускневшей раме.

И то же самое, что и везде — ощущение чьего-то присутствия.

Но тут значительно теплее, чем в коридоре и холле.

Я делаю шаг внутрь, ступая на мягкий ковер, и чувствую, как сквозь ладони проходит легкая дрожь, едва уловимый поток энергии.

Воздух здесь другой, он наполнен легким ароматом старого дерева и чего-то цветочного, почти неуловимого.

Я провожу ладонью по гладкому изголовью кровати — дерево холодное, но мгновенно теплеет под пальцами.

Все вокруг дышит тишиной, не мертвой, а настороженной, живой, будто дом ждет от меня чего-то.

Я подхожу к шкафу у стены. Ручки его бронзовые, потускневшие, и, когда я их поворачиваю, слышу легкий щелчок. Дверцы открываются без скрипа.

И удивленно поднимаю брови.

Внутри — одежда.

На вешалках висят платья, юбки, блузы, даже осеннее пальто и несколько теплых шалей. Пыль не тронула их. Первая мысль — передо мной вещи покойной тетушки. Но почему они моего размера?

— Сколько вопросов… — задумчиво выдыхаю я.

И ответов, конечно же, нет.

Только легкий шорох, будто кто-то тихо прошел за спиной.

Осматриваюсь, и замечаю неприметную дверь в углу. Любопытство пересиливает осторожность, и я иду к ней, открываю.

Это ванная. Настоящая, просторная, выложенная мрамором.

И в центре — большая овальная ванна, из которой поднимается пар. Вода до краев, горячая, прозрачная, пахнет свежими травами и чем-то медовым. Рядом на каменной тумбе стоят баночки и флаконы: масла, мыло, склянки с засушенными лепестками. Тут же сложенное полотенце и мягкий банный халат.

Я смотрю на все это и чувствую, как в груди поднимается трепет.

— Здесь кто-то есть? Кто все это приготовил?..

Молчание.

Я поднимаю взгляд к потолку — там под хрустальным плафоном мерцают те же волшебные фонарики, что и внизу.

— Значит, это ты… Дом, да? — шепчу я, чувствуя себя безумно странно. — Ты живой?

Ответа нет, но в тот же миг по воде проходит легкая рябь, будто кто-то прямо сейчас касается поверхности.

Я медленно подхожу к ванной и присаживаюсь на край.

Ох, мне понадобится время, чтобы все это переварить…

Уезжая из монастыря, я готовилась к холоду и одиночеству, к развалинам и пустым стенам.

А оказалась здесь — в доме, где свет сам загорается, где ждет горячая вода и кто-то невидимый, кажется, рад моему появлению.

Дейран

Кабинет погружен в сероватый сумрак.

За высокими окнами — хмурое сентябрьское небо, низкие тучи медленно тянутся над крышами, обещая дождь.

В камине почти не горит огонь, лишь несколько углей тлеют в глубине решетки.

Воздух в комнате ледяной, сухой — от дыхания поднимается легкий пар. На стенах тонко искрятся защитные печати.

Иней медленно расползается по краю подоконника.

Дейран стоит у окна, сложив руки за спиной. Поза безупречная, как у воина на построении. Лишь сжатые до побелевших костяшек пальцы выдают напряжение. Его силуэт будто высечен изо льда — неподвижный и холодный.

Лайла сидит на диване у камина, кутается в шаль. Ее глаза покраснели от слез, тонкие пальцы мнут носовой платок. На лице следы бессонных ночей.

В этом холодном кабинете она кажется маленькой и беззащитной, почти ребенком — хотя сама недавно стала женой.

— Если бы ты не развелся с ней, — голос дочери дрожит, но в нем проскальзывает сталь, — она была бы жива!

Он не поворачивается. Продолжает смотреть в серое небо, словно ищет там ответ, которого не существует.

Лайла встает, ее шаги тихо шуршат по ковру.

— Ты хотел молодую жену, наследника… — каждое слово звучит как удар. — А теперь? Что тебе с этого? Мама мертва.

Дейран молчит.

Воздух густеет от холода, на стекле проступает изморозь.

Лайла ежится, прижимает шаль к груди.

— Зачем ты отпустил ее одну? — в голосе слышится надлом. — Почему не поехал с ней, отец? Почему⁈ Ты ведь мог сопроводить ее! Ты ведь мог…

Он медленно выдыхает.

— Не передергивай, — голос низкий, ровный, опасно спокойный. — Никто не хотел ее смерти.

— Смерти… Тела ведь так и не нашли, — Лайла шепчет, опуская взгляд. — Как можно похоронить мать, если не с чем прощаться? Все делают вид, что приняли это, только я не могу. Делия уже вернулась к учебе, а я… — она прикусывает губу, — я не могу просто жить, будто ничего не случилось.

Дейран сильнее сжимает руки за спиной.

Чувствует, как внутри что-то стынет, хотя куда еще холоднее. Лайла говорит то, что он сам не хочет произносить вслух: тела нет.

Потому что он знает — Анара не умерла.

Нить истинности не оборвалась. Она едва тлеет, но все еще связывает их.

— Ты не знаешь всех обстоятельств, — говорит он наконец, не глядя на дочь.

Лайла нервно смеется.

— Обстоятельств? Каких еще обстоятельств, отец? Что кто-то там «потребовал наследника» и ты не смог уговорить маму остаться в твоем доме? Это все оправдания!

Он молчит.

Лед на стекле покрывается тонкими трещинами — магия откликается на эмоции.

— Ты думаешь, я не вижу? — она делает шаг ближе, голос дрожит. — Все привыкли, что ты глыба льда, что тебе все равно. Но я знаю, тебе тоже больно! Ты просто не умеешь это показывать!

Он медленно поворачивает голову, их взгляды встречаются.

В ее глазах — слезы, боль, обвинение.

В его — лишь холод, слишком ровный, чтобы быть настоящим.

— Возвращайся к мужу, Лайла, — тихо говорит он. — Ты зачастила сюда в последнее время.

Дочь замирает, будто не верит, что услышала это. Несколько секунд стоит неподвижно, потом резко отворачивается, прижимая шаль к лицу.