Я ошеломленно смотрю на нее. Ужасы, о которых она говорит, слишком велики, слишком страшны — и звучат так, будто это не метафора, а буквально.

— Вы… вы серьезно? — выдыхаю я, едва находя голос.

Она кивает, спокойно, словно говорит о дождливом дне.

— Ты должна занять тело этой несчастной. Дать ее душе время восстановиться и окрепнуть. Предотвратить гибель ребенка. Это мое условие.

Внутри меня все сжимается.

Слова незнакомки звучат мягко, но за ними стоит что-то огромное, как океан, и холодное, как звезды.

Это явно не простая просьба.

Это испытание.

Я сглатываю и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Кто она? Эта женщина, чье тело… чью жизнь вы хотите, чтобы я заняла?

— Она истинная пара ледяного дракона. Добрая, чистая и прекрасная. Но сломленная. Ее душа сейчас балансирует на опасной, очень тонкой грани. У края пропасти, над которой даже у меня нет власти.

— Истинная пара… дракона? — шепчу я с недоверием.

— Ты скоро все поймешь, сейчас нет надобности тратить на это время.

— Ну ладно… А что мне нужно будет делать? — слова сами слетают с губ. — Как я вообще пойму, что правильно, а что нет? Я не знаю той жизни, того мира…

Женщина улыбается чуть печально, словно слышала эти вопросы много раз:

— Ты милосердная душа, Нонна. Сердце подскажет тебе правильный путь. А момент завершения миссии ты не пропустишь.

Она склоняется ближе, ее взгляд становится еще глубже:

— Я вложу в твою память якори, чтобы ты могла на них опереться. Но решать, как поступать, будешь сама.

Слова ложатся на меня тяжелым грузом. И все же в груди теплеет: впервые за долгие годы кто-то говорит со мной так, будто я важна для чего-то большего.

— И… потом, — выдыхаю я едва слышно, — вы дадите мне шанс прожить мою жизнь заново? И Володя… он будет жив?

Женщина кивает, уголки ее губ приподнимаются:

— Под моим крылом сотни миров, Нонна. Я отправлю тебя туда, где ты будешь счастлива.

Я цепляюсь за ее взгляд, как за спасительный круг, и вдруг осознаю, что боюсь еще сильнее:

— А вдруг я забуду себя? Настоящую? Сольюсь с той… другой… и не захочу возвращаться?

Она смотрит на меня в упор. Ее синие, прозрачные, как небо, глаза удерживают в себе целые миры.

— Ты сделаешь тот выбор, — говорит она спокойно, — который будет единственно верным.

— Что ж… — я глубоко вдыхаю. — Тогда я согласна!

Слова прозвучали вслух яснее, чем я ожидала. Они сами закрепились в воздухе — и в тот миг, когда я сказала их, внутри меня разлилось странное ощущение завершенности.

Но внезапно ледяным уколом меня пронзает запоздалая мысль.

— Подожди, — я резко вскидываю взгляд. — Ты сказала: там опасно. А если… если меня убьют? Если я не справлюсь? Что тогда?

Женщина не спешит с ответом. Она просто поднимает руку к волосам, темным, словно отлитым из ночи, и достает тонкую заколку в форме золотого цветка лотоса. Металл переливается мягким сиянием, и кажется, что в глубине лепестков горит собственное солнце.

Она бережно вкладывает украшение в мою ладонь, ее пальцы чуть касаются моей кожи. Тепло пробегает по телу.

— Постарайся все сделать правильно.

В этот миг золотое сияние вспыхивает сильнее, охватывает нас обеих.

Сад, лавка, сама женщина — все растворяется в световой волне.

Воздух наполняется запахом гиацинтов, пронзительно чистым, свежим, как дыхание весны.

Я чувствую, что лечу, теряю опору под ногами и вместе с тем — все земное, тяжелое, старое.

Пространство вокруг бескрайнее, бесконечное.

Свет становится все ярче. Еще ярче. До ослепления.

И — вспышка.

Пустота.

Тишина.

Я открываю глаза.

Свет кажется слишком тусклым, а мир вокруг — слишком плотным, словно меня вырвали из воздуха и бросили в вязкую землю.

Запах воска, тяжелый и сладковатый, будто сам воздух напитан свечным пламенем.

Я лежу на жесткой, грубой кровати.

Тело ноет. Каждую мышцу, каждый сустав наполняет глухая боль, как если бы я рухнула с небес и едва уцелела.

В голове клубятся чужие воспоминания, смешиваясь с моими. Детские лица, знакомые запахи, радостный смех моих внуков… и одновременно — рыжие отблески огня в камине, холодные глаза мужчины, голоса дочерей, треск колес на горной дороге.

Я пытаюсь вдохнуть глубже — легкие другие, молодые, послушные. Сердце бьется ровнее, увереннее.

Это не мое старое, усталое тело.

Я ощущаю гладкую кожу, мягкую упругость мышц — и только невыносимая ноющая боль напоминает: я не во сне.

Медленно поднимаю руки и разглядываю их. Они не старые, морщинистые, как прежде, а молодые. Пальцы тонкие, белокожие, изящные. Суставы не скрипят, не ноют.

На предплечьях — синяки… Темные, устрашающие кровоподтеки.

Следы аварии…

Я провожу по одному из них кончиком пальца, и по телу прокатывается дрожь.

Воспоминания вспыхивают ярко: лошадиное ржание, грохот колес, обрыв и мир падает в пропасть…

Я резко втягиваю воздух и сжимаюсь, потому что боль возвращается сильнее, чем прежде.

Карета, крики, удар.

Там я умерла.

Или… нет? Я не умерла. Я здесь.

Но где — «здесь»?

Я вдруг ловлю себя на мысли: «Теперь меня зовут Анара».

Слова вспыхивают в голове неожиданно — чужие и свои одновременно. Имя врезается в сознание, как новое дыхание.

Не Нонна.

Анара.

Молодая. Живая. С чужими воспоминаниями, которые я должна называть своими.

Руки бессильно падают вдоль тела, и пальцы упираются во что-то твердое у бедра. Я медленно поднимаю находку к глазам.

Заколка. Золотая, в форме лотоса. Та самая.

Женщина в белой тоге вложила ее в мою ладонь… Что это? Вряд ли памятный подарок. Может, оберег?

Я смотрю на нее, и сердце срывается в бешеный ритм. Незнакомка ведь сказала…

«Постарайся все сделать правильно».

Мои губы шепчут едва слышно:

— Значит, все правда?

С трудом приподнимаю голову и пытаюсь осмотреться.

Узкая комнатка, низкий потолок. Стены грубые, каменные, от них тянет холодом. Всего одна свеча на столике — ее дрожащий огонек бросает длинные тени. На стене висит большой деревянный крест. Маленькое витражное окошко пропускает едва заметный голубоватый свет. Больше ничего.

Я чувствую, как боль постепенно вылезает из каждого нерва. Все слишком реально, слишком живо. Мне нужно время, чтобы понять — что происходит и что теперь делать.

Дверь тихонько скрипит, и в комнату входит пожилая женщина с чашей в руках. Вся в черном: свободная монашеская ряса скрывает тело до самых пят, голову тоже покрывает плотная ткань, а на груди поблескивает простой серебряный крест.

Похожий, но деревянный, висит на стене напротив кровати.

Я узнаю его — символ, такой знакомый и в то же время чужой для этого мира.

Ц ерковь? Монастырь? Как странно.

Я ведь помню — здесь поклоняются драконьим богам, их храмы и алтари возвышаются в городах. Но следом память также подсказывает: есть иные люди, немногочисленные, но верующие во Всевышнего, Единого Бога. У них есть монастыри, тихие и отдаленные от имперских дорог.

Женщина подходит ближе и, заметив, что я открыла глаза, ахает:

— Слава Всевышнему! Настоящее чудо…

В ее голосе слышится искренняя радость. Она ставит чашу на столик, продолжая восклицать:

— При таком падении и ни единого перелома! Мы думали, вы уйдете в пустоту и не очнетесь… Но вот, на третий день вернулись к нам.

Я хрипло шевелю губами:

— Третий день?..

— Да, — кивает она, сжимая руки у груди. — Когда братья Мирей и Хок нашли обломки кареты, были уверены, что никто не выжил. Но брат Мирей прислушался и ему почудился слабый стук сердца. Он не смог оставить вас в пропасти.

Я чувствую, как внутри что-то сжимается.

— А остальные?..

Ее взгляд омрачается.

— Увы, никто больше не выжил. Кучер лежал рядом. Других разбросало далеко от кареты. Одна только лошадь подавала признаки жизни, но бедняжка так пострадала, что пришлось избавить ее от мучений.