А тетушкин особняк… даже если стены полуразрушены, их можно восстановить. Сделать дом под себя.

Мысль обретает вес, форму, словно камень, который можно взять в ладонь: вот мой выход.

Остается только одно — все обдумать. Спокойно, шаг за шагом.

Мне нужно подлечиться, хотя бы прийти в себя за несколько дней. Тогда я смогу строить планы дальше.

Если получится — поговорю с сестрой Офеной: вдруг монастырь сможет помочь мне добраться в другой город. Не все же время скрываться за этими стенами.

Я только успеваю проговорить это решение про себя, как дверь вдруг тихо скрипит. И в проеме появляется сама Офена. Я даже вздрагиваю — вот уж действительно, легка на помине.

— Сестра… — начинаю я.

— Вас просит к себе отец настоятель, — перебивает монахиня, и в ее голосе слышится легкое напряжение. — До нас дошли вести: в столице ищут женщину, очень похожую на вас.

У меня внутри все обрывается.

Пальцы судорожно сжимают край подола.

Они ищут меня. Уже? Так быстро?

Я поднимаюсь, чувствуя, как дрожь отразилась в коленях, и иду за сестрой Офеной.

Коридоры монастыря узкие, каменные стены холодны дышат холодом.

Офена двигается размеренно, неспешно, но в голосе ее звучит тревога:

— Все это очень странно и жутко, дитя. Это крушение кареты, эти смерти… и только вы одна выжили. А теперь вдруг вас ищут. Из самой столицы указ пришел — по всей империи разослан. Даже до нашего захолустья дошли вести.

Она оборачивается на меня, и глаза ее темнеют от сомнения.

— Скажите мне честно, ваш супруг — знатный лорд? Или приближенный императору? Или, что страшнее всего, дракон? Настоятель не раскрыл деталей, но он встревожен, я впервые вижу его таким.

Я опускаю взгляд.

Что я могу сказать? Притвориться потерявшей память?

Нет. Эти люди приняли меня, выходили, спасли жизнь. Солгать им — все равно что предать.

Но сказать правду… значит позволить судьбе нагнать меня прямо здесь. И тогда монахи, с их простотой и честностью, наверняка вызовут сюда Дейрана. Или сами отправят меня обратно к бывшему мужу.

Я сглатываю и тихо отвечаю:

— Домой мне возвращаться нельзя. Моя жизнь может быть в опасности.

Это не ложь. Но и правда остается при мне.

Офена сокрушенно качает головой:

— Бедное дитя… — и в ее взгляде появляется мягкость.

Мы подходим к двери из темного дерева. Она кладет ладонь на бронзовую ручку, останавливается и смотрит на меня еще раз:

— А как вы себя чувствуете? Медея обработала ваши раны и синяки?

Я невольно улыбаюсь, вспоминая серьезное личико девушки, ее ловкие руки и горьковатый привкус настоя, который она заботливо мне принесла.

— Да, — киваю я. — У этой девочки настоящий дар целительницы.

— Вот и замечательно.

Офена кивает и открывает дверь. Я вдыхаю поглубже, морально готовясь к сложному разговору, и шагаю внутрь — к настоятелю.

Его кабинет поражает простотой, в которой все же чувствуется некая тяжесть власти и внутренней силы.

Узкая, но длинная комната с невысоким потолком. Свет падает из узких окон с витражом — алое и золотое стекло окрашивают стены неровными бликами. Возле стены, напротив двери, — массивный дубовый стол, на котором царит идеальный порядок.

В углу стоит резной крест почти в человеческий рост.

Запах в помещении — густой: смесь ладана, воска и старых книг.

Когда за моей спиной щелкает дверь, я чуть вздрагиваю. Мужчина в черной рясе поднимается из-за стола.

Ему лет пятьдесят, может чуть больше. Лицо суровое, с резкими скулами, морщины вокруг рта будто от постоянной строгости, а не улыбки. Волосы с проседью убраны назад, глаза серо-стальные, пронзительные.

— Дитя мое, рад видеть тебя в сознании. Меня зовут отец Альмар, — он слегка наклоняет голову и жестом ладони указывает на стул напротив.

Я подхожу и осторожно сажусь, тело все еще ноет после падения.

— Скажи, — продолжает он, садясь обратно, — не потеряла ли ты память при том ужасном крушении? Братья Хок и Мирей доставили тебя сюда в состоянии, при котором многие и трех дней не прожили бы.

Я делаю короткий вдох.

— Я все помню, — отвечаю тихо, глядя ему прямо в глаза.

Он ждет, но я не тороплюсь говорить дальше. В комнате повисает пауза, и в конце концов настоятель сам ее нарушает.

— Твой супруг ищет тебя, — произносит он медленно, опуская взгляд на один из пергаментов, лежащих перед ним. — Мы не сообщали о том, что нашли разбитую карету. Когда братья вернулись на место трагедии, мертвых тел там уже не оказалось, и докладывать кому-либо о них надобность отпала. Но теперь пришло письмо из столицы… — Он касается кончиками пальцев взломанной сургучной печати. — Я не торопился давать ответ.

В груди у меня вспыхивает надежда. Я наклоняюсь вперед, складываю руки на столе, словно в мольбе, и наконец заговорю:

— Прошу вас… не выдавайте, что я здесь. То, что случилось с каретой, не было случайностью. Это было покушение. Целью была я, — голос дрожит, но я удерживаю взгляд на его лице. — Я не знаю, кто стоит за этим, но, если убийца узнает, что я жива, нападение повторится. Мне нужно время.

Настоятель хмурится, его пальцы принимаются барабанить по столу.

— Вы подозреваете супруга? — голос становится резче. — Я уже знаю, что он… дракон.

На этом слове он делает паузу, в его тоне сквозит неприязнь, даже скрытая горечь:

— Но как бы я сам ни относился к этим… созданиям, уверен, что свою истинную пару он не убьет. Ведь ваши жизни связаны.

Я отвечаю не сразу, подбирая слова.

— Возможно, он и правда ничего не знает. Возможно, интриги сплетаются вокруг него самого. Я не хочу торопиться с обвинениями.

Мы замолкаем. В комнате слышно лишь потрескивание свечи.

Я поднимаю глаза и решаюсь:

— Но есть еще кое-что… Я беременна. Речь идет не только о моей жизни.

Лицо настоятеля меняется. В строгих чертах появляется тень смятения, он опускает взгляд на мой живот, будто пытаясь разглядеть то, что пока не видно.

Долгая тишина.

Наконец он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Его голос становится мягче:

— Хорошо, дитя. Твое пребывание здесь останется тайной.

Я прижимаю ладони к груди и склоняю голову.

— Спасибо вам, отец Альмар, — мой голос дрожит, и я чувствую, как щекочет горло, будто вот-вот перехватит дыхание. — У меня есть куда поехать, я не собираюсь злоупотреблять вашим гостеприимством. Но… мне нужно несколько дней, чтобы восстановиться.

Он отмахивается, словно я сказала глупость.

— Дитя мое, — в его тоне мягкость и одновременно непреклонность, — тут и речи быть не может. Ты останешься в монастыре, пока не поправишься. Это наш долг перед Всевышним. Раз Он направил братьев той дорогой и позволил им наткнуться на разбитую карету и выжившую женщину, значит, так было угодно свыше. Спасти жизнь — великое благо и честь. Живи здесь столько, сколько потребуется.

Глаза у меня предательски щиплет, и я опускаю ресницы, чтобы не выдать себя.

Когда в последний раз со мной говорили так — без выгоды, без намеков, без скрытого расчета? Я и не помню. Эта простая доброта сбивает с толку, пугает почти так же, как и радует.

— Я признательна вам, отец… — слова выходят чуть тише, чем я хотела. — Но не могу прятаться за вашими стенами долго. Мне нужно успеть привести в порядок старый дом. И спланировать, как жить дальше, пока беременность не лишила меня сил. Моя тетушка оставила мне в наследство особняк. Я ни разу там не бывала, но… он наверняка в запустении.

Отец Альмар хмурится, скрещивает руки на груди и задумывается. Его взгляд упирается в дальний угол кабинета, словно он взвешивает что-то невидимое на весах. Наконец он кивает.

— В этом мы тоже можем помочь. Когда придет время, братья отвезут тебя туда. А если дому действительно нужна будет мужская рука, несколько монахов останутся с тобой на первое время.