Жестокая логика войны. Каждое решение означало, кто живёт, а кто умирает. Командир должен был делать такой выбор ежедневно, не позволяя эмоциям затуманить разум.

Отчаяние порождает отчаянные решения. Когда вылазки стали слишком опасными, а запасы подходили к концу, я обратился к последнему шансу — подземным туннелям.

— Инженер Децим, можем ли мы прорыть новый туннель в обход вражеского кольца? — спросил я на экстренном совещании.

Седой инженер изучал схему подземных ходов при свете масляной лампы. Его пальцы дрожали от слабости, но ум оставался острым.

— Теоретически, возможно — ответил он медленно. — Есть старый ход к колодцу за внешним валом. Был засыпан лет десять назад после обвала. Можно попробовать расчистить.

— Сколько времени?

— При нормальных условиях — неделя. При нашем состоянии… — он пожал плечами. — Месяц, если выживем.

Выбора не было. Я назначил бригаду из двадцати человек — самых слабых, кто не мог нести караульную службу, но ещё способен держать лопату. Работы начались немедленно.

Туннель оказался в худшем состоянии, чем ожидалось. Завалы были серьёзными, крепление прогнило, местами грозил новый обвал. Работать приходилось осторожно, по несколько часов в день, чтобы не схлопнуть весь ход.

— Прогресс медленный, — докладывал Децим каждый вечер. — Метр в день — максимум. До выхода ещё сто метров.

Сто дней работы при нашем темпе. Столько мы точно не протянем. Но работа продолжалась, потому что альтернативы не было. Даже призрачная надежда лучше полной безнадёжности.

Через две недели случилось то, чего мы боялись. Очередной завал похоронил троих рабочих и заблокировал проход. Спасти людей не удалось — откапывали их уже мёртвыми. Моральный удар был сокрушительным.

— Может, хватит? — предложил центурион Марк. — Люди гибнут зря.

— Ещё немного, — настаивал я, хотя сам понимал безнадёжность ситуации. — Если пробьёмся, сможем наладить снабжение.

Но фортуна отвернулась от нас окончательно. На третьей неделе, когда до цели оставалось всего тридцать метров, случилось непоправимое. Вражеский сапёр обнаружил наш туннель и заминировал его.

Взрыв прогремел в полночь, когда смена спускалась на работы. Ударная волна прошла по всем подземным ходам, завалив не только строящийся туннель, но и несколько старых галерей. Погибли пятеро человек, ещё троих откопали с переломами.

— Всё кончено, — констатировал Децим, осматривая разрушения при факельном свете. — Новый завал не расчистить даже здоровыми людьми. А уж нам…

Последняя надежда на спасение через подземные ходы рухнула вместе с туннелем. Оставалось только ждать — либо скорой смерти от голода, либо чуда в виде имперских подкреплений.

Я стоял среди обломков и понимал цитадель медленно умирает. Не от вражеских мечей или магических атак. От банального отсутствия еды. Самой древней и беспощадной формы войны.

Возвращаясь в тронный зал, я подсчитывал дни. При текущем расходе запасов хватало максимум на две недели. После этого начнутся каннибализм, восстания, полный хаос. Крепость падёт не от штурма, а от внутреннего распада.

Нужно было готовиться к финалу. Самому чёрному периоду осады, когда голод станет сильнее страха, а отчаяние сильнее долга. Пятнадцатая глава этой бесконечной войны обещала стать самой страшной.

Но пока мы ещё держались. Пока в глазах моих людей горела решимость, а не безумие голодающих зверей. Значит, война продолжается. До последнего вздоха, до последней крошки хлеба, до последней капли крови.

Легион не сдаётся. Даже умирая.

Утром двести первого дня осады я стоял на разрушенных зубцах центральной башни цитадели и смотрел на то, что осталось от некогда грозной крепости Железных Ворот. Половина укреплений лежала в руинах, превращённая в груды щебня постоянными обстрелами и штурмами. Там, где когда-то стояли мощные стены с боевыми галереями, теперь зияли бреши, заткнутые обломками камня и деревянными балками.

— Командир, — тихо произнёс капитан стражи Октавий, поднявшийся по узкой лестнице. — Утренний доклад.

Я повернулся к нему. За семь месяцев осады Октавий похудел так, что его доспехи висели на костлявых плечах, как на вешалке. Глаза ввалились, а когда-то ухоженная борода превратилась в клочковатую щетину. Но взгляд оставался твёрдым — это был человек, прошедший через ад и не сломавшийся.

— Слушаю, — кивнул я.

— В строю остаётся тысяча сто семь человек, — доложил Октавий, сверяясь с потрёпанным свитком. — Из них триста двадцать легионеров, четыреста восемьдесят ополченцев, двести семьдесят раненых, способных держать оружие. Остальные… — он замолчал.

Я кивнул. Остальные лежали в братских могилах во дворе цитадели или в госпитале, ожидая смерти от ран и болезней. Из четырёх с половиной тысяч человек, встретивших осаду, в живых осталась четверть. И эта четверть была на грани полного истощения.

— Боеспособность? — спросил я.

— Честно? — Октавий посмотрел мне в глаза. — Половина людей еле держится на ногах. Голод делает своё дело. Вчера два ополченца упали в обморок прямо на посту. А центурион Марк потерял сознание во время обхода, пришлось нести на руках.

Я прошёлся вдоль парапета, осматривая позиции. На каждый десяток метров стены приходилось по одному-два защитника. Когда-то здесь стояли плотные ряды щитоносцев и лучников. Теперь измождённые люди сидели в укрытиях из обломков, экономя силы для следующего штурма.

— А Марцелл? Что говорит лекарь?

— Лекарь Марцелл… — Октавий тяжело вздохнул. — Он сам еле ходит. Говорит, что у большинства началась дистрофия. Нужна нормальная еда, отдых, тепло. А у нас…

— У нас есть только воля и долг, — закончил я. — Передай всем командирам — совещание через час в малом зале. Нужно перераспределить силы.

Когда Октавий ушёл, я остался один на ветру, продувающем руины крепости. В лагере противника ничего не изменилось — те же костры, те же палатки, та же угроза. Только их стало больше после прибытия весенних подкреплений. А нас становилось меньше с каждым днём.

Я достал из-за пазухи потрёпанный кожаный блокнот и перелистал страницы, исписанные моей рукой. Планы обороны, расчёты припасов, списки павших… Когда-то эти записи были аккуратными, теперь буквы дрожали от слабости руки.

«Тысяча сто семь», — записал я новую цифру. На странице выше стояло «тысяча сто тридцать два» — потери за последние три дня составили двадцать пять человек. В основном от болезней и истощения, а не от вражеского оружия.

Внизу, во дворе цитадели, копошились фигуры в лохмотьях — мои защитники разбирали завалы, ремонтировали оружие, готовили жидкую похлёбку из последних припасов. Движения у всех были медленными, словно они плыли под водой. Голод замедлял реакции, притуплял мысли, ослаблял мышцы.

Я спустился в цитадель и прошёл по коридорам, которые когда-то казались просторными. Теперь они были забиты ранеными, больными, умирающими. В каждой нише лежал человек, укрытый рваным плащом или одеялом. Некоторые стонали, другие молились шёпотом, третьи просто смотрели в потолок пустыми глазами.

— Командир! — окликнул меня слабый голос.

Я остановился около молодого легионера, лежавшего у стены. Парню не было и двадцати, но он выглядел как старик. Рука его была забинтована грязными тряпками — след от вражеского меча.

— Что, сынок?

— Мы… мы выстоим? — прошептал легионер. — Только честно. Я не боюсь умереть, но хочу знать — не зря ли?

Я присел рядом с ним. Парень был из последнего пополнения, прибывшего незадолго до начала осады. Зелёный юнец, который за семь месяцев превратился в закалённого воина.

— Зря или не зря — решать не нам, — тихо сказал я. — Наше дело — держаться до конца. А конец… конец покажет, кто был прав.

— Но ведь нас так мало осталось…

— Мало, — согласился я. — Но каждый из нас стоит десятерых врагов. Ты сам видел — они бросают на нас тысячи, а мы всё ещё здесь.