Стоя у окна командного пункта и глядя на вражеский лагерь, где горели сотни костров и слышались звуки деятельной подготовки, я понимал: впереди нас ждут самые тяжёлые испытания за всё время осады. Зима закончилась, но принесённая ею передышка оказалась лишь затишьем перед бурей. Настоящая война только начиналась.

Четвёртый месяц осады встретил нас не рассветными трубами и энергичными приготовлениями к бою, а тяжёлым, безрадостным подъёмом людей, чьи тела и души достигли предела выносливости. Обходя утренние посты, я с болью видел, как изменились мои солдаты за сто двадцать один день непрерывной войны.

Лица легионеров, некогда полные решимости и боевого азарта, теперь напоминали маски — осунувшиеся щёки, впалые глаза, обрамлённые тёмными кругами от хронического недосыпания. Некогда гордая выправка сменилась сутулостью усталых людей, а движения стали медленными, словно каждый жест требовал преодоления внутреннего сопротивления. Даже простейшие военные команды выполнялись с заметной задержкой — не от нежелания или неповиновения, а от того, что изношенный организм просто не успевал за приказами разума.

В госпитале лекарь Марцелл докладывал мне тревожную статистику: количество больных утроилось за последний месяц, причём большинство страдало не от боевых ранений, а от болезней истощения. Цинга, дистрофия, нервные расстройства — весь букет недугов, которые поражают людей, длительное время находящихся в условиях экстремального стресса и недостаточного питания. Руки легионеров дрожали при натягивании тетивы лука, а некоторые ополченцы просто падали в обморок во время дежурства на стенах.

«Командир, — сказал мне центурион Марк, когда мы остались наедине в моём кабинете, — люди на пределе. Вчера легионер Тит заснул прямо на посту, стоя у бойницы. А сержант Гай не может вспомнить пароль, который сам установил неделю назад». Голос старого воина дрожал от подавляемых эмоций — за тридцать лет службы он не видел, чтобы профессиональные солдаты доходили до такого состояния.

Я кивнул, понимая всю серьёзность ситуации. Я и сам чувствовал, как усталость проникает в кости, как каждое утро приходится заставлять себя подняться и идти к очередным проблемам. Сон стал поверхностным и беспокойным — даже в редкие часы отдыха подсознание продолжало анализировать угрозы и планировать контрмеры. Пища казалась безвкусной, а вино не приносило расслабления.

Но хуже всего было видеть, как страдают простые ополченцы — торговцы, ремесленники, крестьяне, которые никогда не готовились к длительной войне. Кузнец Бронций, некогда могучий мужчина, теперь едва поднимал молот. Пекарь Флоренций больше не улыбался и механически выполнял свои обязанности по раздаче скудных пайков. Даже дети, оставшиеся в крепости, перестали играть и большую часть времени проводили в апатичном молчании.

«Сколько ещё мы можем продержаться в таком состоянии?» — спросил я у лекаря во время вечернего обхода госпиталя.

Марцелл долго молчал, разглядывая очередного пациента — молодого легионера, который уже третий день бредил от нервного истощения. «При таких темпах дегенерации… месяц, может быть, полтора. После этого гарнизон просто рассыплется, даже если противник не предпримет активных действий. Люди начнут умирать от истощения быстрее, чем от вражеских стрел».

Именно в эту ночь, когда мы находились на грани полного изнеможения, противник нанёс один из своих самых коварных ударов. «Серый Командир», очевидно, получал информацию о состоянии гарнизона от своих лазутчиков и решил воспользоваться моментом слабости.

Атака началась в третьем часу ночи — самое тяжёлое время для человеческого организма, когда биологические ритмы находятся в низшей точке. Две тысячи отборных воинов беззвучно подползли к северной стене, используя специальные лестницы с мягкой обмоткой и верёвки с крючьями, обмотанными тканью для бесшумности.

Часовой Марк Зоркий почувствовал неладное только когда увидел тень, мелькнувшую у основания стены. Он попытался подать сигнал тревоги, но стрела, выпущенная вражеским лучником, оборвала его жизнь прежде, чем он успел крикнуть. Падая, умирающий часовой сумел лишь столкнуть с парапета сигнальный рог, который с громким лязгом упал на каменные плиты двора.

Этот звук разбудил центуриона Гая Молодого, спавшего в соседней башне. Ветеран многих сражений мгновенно понял характер угрозы — полная тишина в сочетании со звуком упавшего рога могла означать только одно: скрытную атаку на его участок. Не тратя времени на одевание доспехов, Гай выскочил из башни в одной рубахе, с мечом в руке.

То, что он увидел, превзошло худшие опасения — северная стена кишела тенями противника, поднимавшимися по лестницам и верёвкам. Трое часовых уже лежали мёртвыми, зарезанными в темноте, а враги методично расширяли плацдарм на стене. Ещё несколько минут, и прорыв станет необратимым — через брешь в обороне хлынут тысячи воинов, и северная часть крепости будет потеряна.

«За Легион! За товарищей!» — закричал Гай во весь голос, чтобы поднять тревогу, и бросился на ближайшую группу противников. Его боевой клич разбудил спящих легионеров, но до подхода подкреплений нужно было продержаться критически важные минуты.

Центурион сражался как лев, загнанный в угол. Его меч пел смертельную песню, оставляя за собой след из вражеских тел. Но силы были слишком неравными. На одного Гая наседало больше десятка вражеских воинов, и каждую секунду на стену поднимались новые. Удар копья пробил ему левое плечо, но центурион продолжал сражаться правой рукой. Рубящий удар топора рассёк бедро, обагрив каменный пол кровью, но Гай не отступил ни на шаг.

«Держись, Гай! Уже идём!» — кричал подбегающий центурион Марк со своими людьми, но расстояние было ещё слишком велико.

Видя приближающихся товарищей, Гай Молодой собрал остатки сил для последнего, отчаянного манёвра. Он бросился прямо в центр вражеской группы, размахивая мечом как безумный, чтобы максимально замедлить их продвижение. Клинок вражеского воина пронзил его грудь, пробив лёгкое, но даже истекая кровью, центурион продолжал наносить удары.

Последний вражеский воин пал от его меча уже тогда, когда сам Гай стоял на коленях, опираясь на рукоять оружия. Кровь пузырьками выходила из его рта, а глаза затуманивались, но он видел, как его товарищи отбрасывают прорвавшихся врагов и восстанавливают оборону участка.

«Молодцы, парни…» — прохрипел он, обращаясь к подбежавшим легионерам, и упал лицом вниз на залитые кровью камни стены. Центурион Гай Молодой умер, но его жертва спасла северную стену и, возможно, всю крепость от захвата.

Когда известие о героической смерти Гая облетело всю крепость, мы ещё не знали, что день припасёт нам новое испытание. Около полудня вражеская артиллерия сосредоточила огонь по госпиталю — видимо, лазутчики сообщили о его местонахождении, и «Серый Командир» решил нанести удар по нашему моральному духу.

Первый камень от требушета пробил крышу здания, где лежало более двухсот раненых и больных. Обломки балок и черепицы посыпались на беззащитных людей, которые не могли даже встать с коек. Второй снаряд попал в стену, образовав широкую брешь, через которую внутрь ворвались языки пламени от подожжённых зажигательным составом деревянных конструкций.

Лекарь Марцелл, находившийся в госпитале во время обстрела, сразу понял масштаб катастрофы. Здание загоралось с ужасающей быстротой, а эвакуировать всех раненых было физически невозможно — большинство не могли ходить, а многие находились в бессознательном состоянии. Требовалось чудо, чтобы спасти хотя бы часть пациентов.

И чудо пришло в лице пяти боевых магов во главе со старшим магом Аурелием. Услышав крики о помощи и увидев дым над госпиталем, они бросились к горящему зданию, не раздумывая о собственной безопасности. Аурелий мгновенно оценил ситуацию и принял решение, которое стоило ему жизни.

Я видел, как пять магов заняли позиции вокруг горящего госпиталя и начали самое сложное заклинание в их жизни — создание защитного барьера против стихии огня. Их объединённая магическая энергия сформировала полупрозрачный купол над зданием, не дающий пламени распространяться дальше. Но цена такого заклинания была чудовищной — каждую минуту маги буквально сжигали годы своей жизни.